Можайское благочиние

Дорога в Эммаус: туда и обратно

Это было утро Воскресенья, торжествующее победное утро, однако мир переменился мало, почти все вещи мира, кроме камня, отваленного от гроба, пелены и плата, свитого особо, лежали там, где положено. Двое путников вышли из Иерусалима и направились в Эммаус. Возможно, шёл мелкий дождь, шумели деревья, дул ветер. Имеющий уши мог бы расслышать в их шорохе все языки пасхальных песнопений; но они, двое путников, шли по дороге и были очень печальны. Они уже что-то слышали и знали: про плат и отваленный камень, но все новости растворялись в тоске, как исчезающие дома, дворы и крыши Иерусалима. Путь лежал между холмов, это была обычная дорога, но скоро она станет метафорой, образом, символом; она разветвится во временах и пространствах, и Франсуа Мориак напишет: «Кому из нас не знаком путь в Эммаус? Кто не шёл по этой дороге однажды вечером с сознанием, что всё потеряно?». Этой дорогой, бросая знамёна и амуницию, отступали побеждённые армии, вдоль венков на обочинах брели изгнанники; корабль, попавший на неё среди волн, блуждал в тумане, и кругом была морось, сырой зыбкий пепел.

Путники удалились от Иерусалима, они шли быстро (опасаясь погони), а потом сбавили шаг и заговорили. Лука — который потом напишет об этом — больше молчал. Он был старше, возможно, его вера была сильней или сердце слишком болело и ныло, но в основном говорил другой, моложе и горячее, — Клеопа. Они обсуждали поразительную весть, которую принесли женщины ранним утром, но все эти дерзновенные надежды отступали перед пятницей; сколько бы ни шли они по цветущим долинам и холмам Воскресенья, вокруг была пятница, только пятница, одна сплошная пятница: и ветви деревьев топорщились наконечниками копий и остриями гвоздей. Они шли, пылили и говорили: так они могли бы дойти не только до Эммауса, но и до самого края земли: малое стадо, рассеянное после смерти Пастыря, овцы среди волков, а спустя какое-то время — просто люди среди людей. И эта дорога бы длилась и пылилась, а путники говорили бы что-то, напоминающее строки Александра Введенского:

это все исчезающая дорога.
Ты или я или он, мы прошли волосок,
мы и не успели посмотреть минуту эту,
а смотрите Бог, рыба и небо, исчез тот кусок
навсегда, очевидно, с нашего света.

Однако обочина дороги дала трещину, а быть может, обе обочины дороги дали трещины, и по тропинке (или на перекрёстке) к ним подошёл Третий.

Господь нагнал их и пошел рядом. Казалось, ничего не изменилось: спутник не узнан (глаза апостолов удержаны), и они продолжают беседовать между собой. Третий спрашивает первым:О чём это вы, идя, рассуждаете между собою, и отчего вы печальны? Он словно продолжает вопрос, заданный им несколько дней назад: Теперь веруете? (Ведь Господь предстаёт не только Всеведающим, но и Всевопрошающим, и каждый человек, как некогда Адам, снова даёт имена всему сущему в своих сокровенных глубинах.) Клеопа рассказывает Ему новости (люди вообще любят рассказывать Богу новости о Нём); так вот, Клеопа говорит про крушение надежд на Мессию, о том, как изумили их женщины вестью о Воскресении, как апостолы ходили к гробу. Однако все эти новости, заголовки вчерашних газет, не удовлетворяют нового спутника. Он не ходит вокруг да около, не стесняется в выражениях: О, несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать всему, что предсказывали пророки! Не так ли надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою? Без намёков и притч Он растолковывает им всё сказанное о Христе (о Нём) от Моисея и всех пророков, и новости становятся вестью, Евангелием, Откровением; огонь нисходит с небес на землю, и в сердцах Луки и Клеопы разгорается пламя: первые искры мирового христианского пожара.

Они идут втроем, и путь меняется. Теперь это другая дорога — не печали, а надежды, не утраты, а обретения. Отсвет пламени ложится на неё: сквозь облака просвечивают лучи заката, и вечерние тени кажутся не зловещими, совсем нет, а мягкими и тёплыми; и в других временах и пространствах побеждённая армия вновь поднимает знамёна, изгнанник видит шпили и купола своей родины, а матрос замечает в тумане свет маяка.

Господь помедлил перед Эммаусом, и показал, что хочет идти дальше. Лука и Клеопа попросили Его остаться с ними, и Он согласился. Мог ли Он уйти: в другое селение, могли бы они отпустить Его? Быть может, это тоже было вопросом: как троекратное Симон Ионин, любишь ли ты Меня?Но они позаботились о Боге (как о страннике), они не хотели отпускать случайного спутника одного в ночь: удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру. И Он вошёл и остался с ними. И когда Он возлежал с ними, то, взяв хлеб, благословил, преломил и подал им. Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его. Но Он стал невидим для них.

В тот же час они оставляют дом, где могли бы отдохнуть после долгого пути, и быстро идут (бегут) по дороге из Эммауса в Иерусалим: этот порыв, желание поделиться вестью, есть тоже начало, основание Церкви, и Жорж Бернанос напишет: «Церковь — это действительно движение, сила, устремлённая вперёд: ведь немало набожных людей верят или делают вид, будто верят, что Церковь — убежище, приют, своего рода духовная гостиница, из окон которой можно с удовольствием наблюдать, как месят уличную грязь прохожие — чужаки, не постояльцы». Темнеет, в кронах деревьев зажигаются звёзды, но путники не одни (впрочем, они никогда не были одиноки): где-то неподалёку, впереди или немного позади, возвращаются от горы Мориа Авраам и Исаак, по тропинкам поотдаль спешат к Вифлеему пастухи, и все эти дороги, тропки и хайвеи сливаются в единый путь домой.

Они возвратились в Иерусалим и нашли вместе одиннадцать Апостолов и бывших с ними, которые говорили, что Господь истинно воскрес и явился Симону, И они рассказывали о происшедшем на пути, и как Он был узнан ими в преломлении хлеба. И когда они говорили о сём, Сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам.

Перейти к верхней панели