И.К. Грызлова



ВОЙНА В ТВОРЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ СТЕНДАЛЯ И Л.Н. ТОЛСТОГО
На одном из интернациональных конгрессов, посвященных памя­ти Стендаля, в 1967 г. И.Г. Эренбург, подчеркивая значение этого зна­менитого французского писателя, отметил, что «каждое новое поколе­ние прочтет его по-своему, но всегда найдет в нем созвучные своему времени черты. Его произведения помогут людям понять своих со­отечественников и самих себя»1.
Вместе с тем в связи с очерком «Уроки Стендаля» Эренбург оста­новился на вопросе о тенденциозности и правдивости писателя. «Тенденциозность не может помешать художнику, если он искренен и помнит законы искусства. В своих книгах Стендаль искал не прав­доподобности, а правдивости, реализм его не подчинен догме, он -ощущение реальности мира и сердца.. .»2
Известно, что Стендаль посвящал, по его словам, свои творения «не­многим», имея в виду читателей с чувствительной душой, восприимчи­вой ко всему прекрасному. Среди таких читателей еще при его жизни были русские писатели А.С. Пушкин, П.А. Вяземский и др. Вскоре по­сле смерти Стендаля к его произведениям обратился и юный Толстой.
Ссылаясь на свидетельства современников Толстого, известный литературовед-исследователь творчества Стендаля А.К. Виноградов утверждал, что Толстой впервые познакомился с романами этого пи­сателя еще в подростковом возрасте. В шестнадцать лет им был на­писан философский трактат в подражание Стендалю.
Особый интерес представляют воспоминания французского профес­сора Поля Буайе, посетившего Ясную Поляну в 1901 г., который привел такие слова Толстого: «Что касается меня, я знаю, чем обязан другим; знаю об этом и говорю; и прежде всего я обязан двоим — Руссо и Стен­далю… Я хочу видеть в нем (Стендале. — И.Г.) лишь автора «Пармской обители» и «Красного и черного». Это два несравненных шедевра»3.
К сожалению, эти романы не сохранились в Ясной Поляне. В лич­ной библиотеке писателя остались только два сплетенных тома Стен­даля на французском языке. Это «ПрогулкипоРиму» (Promenades dans Rome. Par de Stendhal Henry Beyl. P., 1873). Нам неизвестно, какие еще сочинения, кроме упомянутых, читал Толстой. Что каса­ется автобиографических произведений «Жизнь Анри Брюлара» или «Жизнь Наполеона», «Воспоминания о Наполеоне» и других, то они не упоминаются у Толстого нигде. К тому же такие книги, как «Вос­поминания о Наполеоне» и другие его работы, остались незакончен­ными. «Некоторые главы из «Жизни Наполеона» были напечатаны Р. Коломбом в виде частных писем Стендаля в 1854 г. В 1898 г. Жан де Митти в книге «Наполеон» опубликовал несколько новых фрагментов той же книги. Отрывки из «Мемуаров о Наполеоне» были напечатаны в журналах, в частности в Revuededeuxmondes за 1855 г. Полный текст того и другого сочинения был напечатан в издании Шампиона в 1929 г., с него и сделан перевод на русский язык. Не оставил Стен­даль никаких записей о походе 1812 года в Россию, хотя известно, что 14 ноября 1832 года он предлагал парижскому издателю Левавассеру свою исповедь, которая должна была начаться с русского похода 1812 года и заключать в себе исторический роман, картину политических и военных событий вместе с любовными приключениями автора»4.
О его переживаниях, трудностях, перенесенных в этом походе, и чуть ли не гибели во время пожара в Москве, а потом при переправе через Бе­резину, мы узнаем из некоторых сохранившихся коротких писем Стенда­ля к сестре Полине и близкому другу Феликсу Фору в Гренобле, а также из отдельных строк, разбросанных в названных выше сочинениях.
И тем не менее Толстой утверждает, что именно у Стендаля он научился описывать войну, и не случайно многие читатели считают «Пармскую обитель» одним из источников романа «Война и мир».

В упомянутой беседе с французским профессором Полем Буайе о литературе Толстой конкретизировал, почему он так высоко ценит Стендаля: «Я больше, чем кто-либо обязан Стендалю. Он научил меня понимать войну. Кто до него описал войну такою, какова она есть на самом деле?.. Повторяю… все, что я знаю о войне, я прежде всего узнаю от Стендаля.
Перечитайте в «Пармской обители» рассказ о битве при Ватерлоо. Кто до него так описал войну, то есть такой, какой она бывает на самом деле? Помните, как Фабрицио едет по полю битвы, абсолютно ничего не пони­мая, и как ловко гусары снимают его с коня, с его прекрасного «генераль­ского» коня… Вскоре в Крыму я получил полную возможность убедиться во всем том, что я знаю о войне, мой первый учитель — Стендаль»5.
«Два офицера, проделавшие в разные эпохи две труднейшие кампа­нии XIX века… — развивает эту тему Леонид Гроссман в статье 1916 г. «Стендаль и Толстой», раскрывая нам сущность общности взглядов двух писателей разных национальностей и поколений на войну, объ­яснял их отрицание этого страшного явления в жизни человечества. -Один из них Анри Бейль, корнет драгунского полка и впоследствии интендант императорской армии, участник нескольких наполеонов­ских походов, в том числе и русской кампании 1812 года, обозначил свои романы именем Стендаля. Другой, артиллерийский подпоручик, наблюдавший сражения с бастионов осажденного Севастополя, был будущим автором «Войны и мира».
Мы находим в их теориях резюме военной философии XIX в., в их ху­дожественных описаниях и психологических страницах вечные образцы ба­тальной живописи и частичный комментарий ко всякой будущей войне»6.
Глубокое разочарование — вот их состояние после походов. «Я чув­ствую себя мертвецом, я утратил все свои страсти, — замечает Стендаль в своем дневнике за 1813 г., вернувшись из России. — Кажется, дрях­лый старик не может быть холоднее…» Несколько раньше, в 1809 г., неся изнурительный труд по бесконечной переписке по вопросам ин­тендантской службы, он отмечает «странный беспорядок, какой про­изводит война», «адскую вакханалию» в местечке, где вместо 2 тыс. жителей оказалось 40 тыс. — голодных, «готовых наплевать на все!»; генерал, не знающий, как добраться в свою бригаду, «как вор» грызу­щий солонину.
5 мая 1809 г., засыпая от усталости, Бейль заносил в свой днев­ник впечатления последних двух дней: «…ужас забавный, если можно так выразиться» — яркий свет, оказавшийся пожаром, бешеный галоп обозных лошадей, мечущихся во всех направлениях. и ужас, который «был действительно ужасен, до тошноты — трупы людей и лошадей на мосту и в реке, обгоревшие тела на улицах догоравшего городка. и весь этот ужас на фоне восхитительного пейзажа!»7
Еще до наполеоновского похода в Россию Анри Бейль узнал, что такое война. Но что представляет собою наполеоновская армия, он по-настоящему увидел только в России.
Если в октябре 1806 г., отправляясь в Германию, Анри Бейль еще склонен был поверить тому, что армия принесет Франции славу, а На­полеон — свободу, то в России развеялись остатки его иллюзий.
Наполеоновская армия предстала перед ним как «океан варвар­ства», в котором его «душа не находила отклика ни в чем»8.
Такое чувство глубокого уныния испытал Толстой, оказавшись на Кавказе, в первых же опасных схватках с чеченцами. По его собствен­ному признанию, он только и думал о том, чтобы положить в ножны свой меч, до такой степени военный образ жизни стал для него не­выносимым. Его, так же как и Стендаля, поразил контраст красоты окружающей природы и враждебности воюющих сторон.
«Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, — пишет Тол­стой в рассказе «Набег», — под этим неизмеримым звездным небом? Неу­жели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе челове­ка чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных?»9.
Оба писателя увидели войну во всех ее проявлениях. Стендалю при­ходилось работать в госпиталях, помогать переноске раненых, наблюдать лазареты в плачевном состоянии c единственным хирургом для сотен раненых, вступать в сожженные города и проезжать в обозных повоз­ках по сплошной дороге тел, фонтаном выбрасывающих внутренности под давлением колес. Он переправлялся через мосты, усеянные сотня­ми трупов людей и лошадей, через реки, поглощающие их тысячами, он чуть не погиб во время пожара в Москве и переправы через Березину. В Москве Стендалю пришлось сменить пять пылающих дворцов, навер­няка он задохнулся бы в дыму, если бы не бородатый русский мужик, кучер Артемисов, не вывел из опасного места и проводил его по ночной горящей столице; возможно, этому бородатому русскому мужику при­надлежала честь спасения тогда еще аудитора Государственного совета, а впоследствии писателя Анри Бейля. Известно, что Стендаль выехал из Москвы задолго до начала общего отступления французской армии. Эта армия, застигнутая внезапно наступившим холодом и голодом, отступая по дороге, уже опустошенной войной, попала в ужасные условия. Десять недель, проведенных Бейлем в страшном напряжении, на всю жизнь за­печатлелись в его сознании. В письме к сестре Полине в Гренобль из Ке­нигсберга 18 декабря 1812 г. Стендаль признается: «Я спасся благодаря решимости не погибнуть и собственным усилиям. Много раз я был на грани полной потери сил и видел перед собой смерть».
В «Рассуждениях о войне» в залпе бауценской канонады Анри Бейль пишет о своем отвращении к войне. Свое первоначальное вос­приятие войны он сравнивает со стаканом пунша, а последующие впе­чатления — с тем «отвратительным опьянением, которое дает злоупо­требление напитком»10.
Военный опыт Толстого был не менее богат. И ему, как Стендалю, пришлось узнать все виды и формы войны. Он беседовал в лазаре­тах с ранеными, всматривался в лица людей с отрезанными ногами или вылущенными в плечах руками, по тусклым взглядам которых он понимал, что перед ним существа, уже выстрадавшие лучшую часть своей жизни. Он наблюдал докторов с окровавленными лицами, он видел, как фельдшер с профессиональным равнодушием кидает в угол отрезанные руки, а трава и земля на перевязочных пунктах были пропитаны кровью на десятину вокруг. Он все это воспроизвел в сво­их произведениях. Вспомним раненого князя Андрея Болконского на Бородинском поле в романе «Война и мир». Вспомним также «Сева­стопольские рассказы», где писатель развенчивает романтику войны, господствовавшую прежде в художественной литературе, и показыва­ет войну в настоящем ее виде — «в крови, в страдании, в смерти.. .»п.
Итак, для обоих писателей война — это самое безобразное, уродли­вое и тяжелое из всех деяний человеческой жизни. Это полное разоча­рование в надеждах и мечтах на подвиг, славу и награды для молодых людей, ищущих в войне свое место под солнцем.
«При таком восприятии войны оба писателя задумывают свои ба­тальные сцены… — говорит Леонид Гроссман в уже упомянутой статье «Стендаль и Толстой». — Все их впечатления отстаиваются в образы их военных описаний и выделяют из массы накопленного материала не­сколько теоретических положений о сущности и смысле войны. <.. .>
Художники Стендаль и Толстой облекли свою военную филосо­фию в картины исторической действительности. Психологи по су­ществу своих дарований, они демонстрировали эти батальные полот­на сквозь субъективное восприятие отдельных лиц. <.. .>
Сражение при Ватерлоо в «Пармской обители» разворачивается пе­ред нами в смене встревоженных впечатлений Фабрицио дель Донго, как Бородинская битва в круговороте полусознательных наблюдений Пьера Безухова. Пьер Безухов — доброволец, скачет, как стендалев-ский герой, за каким-то генералом и наблюдает затем с опаснейшего пункта картину разворачивающихся военных действий. <.. .>
Каждому участнику битвы кажется, что самое главное происходит где-то вне его и что он отнесен событиями к исполнению самой незна­чительной роли в громадном, исторически ответственном деле.»12
Анализируя этот художественный прием отражения войны, так привлекший внимание Толстого, другой литературовед П.М.Топер пи­сал: «Новаторство Стендаля заключается в том, что войну он показы­вает не с позиции полководца одной из сражающихся армий, и не гла­зами ее участника, и не обыкновенным взглядом историка, знающего конечную истину, а через стороннее сознание неопытного человека… Показанная через восприятие Фабрицио великая битва… распадается на ряд отдельных незначительных эпизодов… Все описание Ватерлоо выдержано, казалось бы, в этом ключе: мозаика деталей и впечатлений, полное отсутствие общей картины и ощутимой связи между ними; как сказано в романе, Фабрицио «понять он ничего не мог».
Непонимание войны юным Фабрицио… является важнейшим сред­ством раскрытия его психологического состояния и, одновременно, благодаря ему снижается все, что связано с наполеоновской леген­дой… Снижение показного героизма — постоянная мысль Толстого…
Отсюда путь ведет… к штатскому Пьеру, удивленными глазами ко­торого показано Бородинское сражение…»13
Известный литературовед А. Скафтымов обращает внимание на то, что не следует преувеличивать зависимость Толстого от Стендаля: «Здесь речь может идти лишь об общем виде и внешних элементах ба­тальной картины, той сложной и конкретно разнообразной психологии военных настроений, какую мы видим в персонажах Толстого, у Стен­даля нет»14. «Толстой, в отличие от Стендаля, — продолжает эту мысль Топер в уже упомянутой работе, — описывал армию, воодушевленную патриотическими идеалами, которые жили в генералах, в солдатах, и в штатском Пьере. Он был уверен в справедливости народной вой­ны. Прием, впервые введенный в литературу Стендалем, служит здесь существенно иной цели. Он помогает не только передать «безумие» войны, но и, одновременно, показать подлинное величие, подлинную славу тех, кто сознательно сражается за правое дело»15.
Небезынтересен тот факт, что сражение, послужившее образцом для батальных сцен в романе «Война и мир имело место на самом деле в России на Бородинском поле в 1812 г. и свидетелем его был сам Стендаль. Что касается битвы при Ватерлоо, то Стендаль не видел ее и не был ее участником. П.А. Вяземский, хорошо знавший Стендаля и навещавший его во время работы над «Пармской обителью», вспо­минал, что перед писателем лежали планы Бородинского боя, вокруг были разбросаны портреты Кутузова, Барклая де Толли и прочие изо­бразительные материалы войны 1812 года. Возможно, отсюда такая правдивость, яркость в изображении картин и образов в романе.
Единственной достоверной деталью в описании битвы при Ватерлоо остается известный факт, что перед битвой разразилось страшное нена­стье и полки увязли в грязи; в романе упоминается, что на проселочных дорогах меж лугов было по колено грязи, затруднявшее движение войск.
Здесь хочется упомянуть другой аспект событий 1815 г. в восприя­тии Стендалем Ватерлоо. «Если в 1817 году писатель еще склонен был оплакивать это поражение, то в 1825 году он утверждал: «Какое сча­стье, что французы проиграли сражение при Ватерлоо! Если бы Напо­леон победил бы, мы остались бы такими же ослепленными, какими были в 1812 году»»16. По мере продвижения французских войск по территории России менялся взгляд Стендаля и на своего противника. Он не понял истинных мотивов упорного сопротивления русских сол­дат, видя в них темных, забитых, фанатично-религиозных крестьян, придавленных рабством своих хозяев. «Не воззвания и не награды воодушевляют русских солдат на бой, а приказания святого угодника Николая», — писал он в «Жизни Наполеона»17.
Вместе с тем в книге «История живописи в Италии» (1817) Стен­даль отмечал духовную сплоченность, нравственную силу русского народа: «Исход жителей из Смоленска, Гжатска и Москвы, которую в течение двух суток покинуло все население, представляет собой са­мое удивительное моральное явление в нашем столетии. <…> Русский деспотизм… совсем не принизил народ духовно»18.
Уже на пути из Дрездена в Бауцен в 1813 г., идя со 140-тысячной армией, преследуемой «казаками», Бейль снова вспомнил поход в Рос­сию: «Внутренний мир душ, увиденный мною во время отступления из Москвы, навсегда отбил у меня охоту к наблюдениям над грубыми созданиями, рубаками, составляющими армию»19. Он так и не уви­дел подлинных героев — освободителей Отечества. Возможно, это не случайно, Анри Бейль не раз подчеркивал свою отдаленность от про­стого народа. Речь шла не только о русском, но и французском народе, к которому писатель принадлежал по рождению и которого он не мог не любить. Стендаль утверждал, что создавал свои произведения не для обычного читателя, а для человека с тонким вкусом, умеющего ценить художественные ценности, видеть вокруг себя красоту. В ав­тобиографической повести «Жизнь Анри Брюлара» (1835), где автор вспоминает свои детские и юные годы, мы находим такого рода при­знание: «.я решился заглянуть в общество якобинцев в Гренобле, (родина писателя. -И.Г.), собиравшихся в церкви Сент-Андре… Узкая и высокая церковь была очень плохо освещена, я увидел много жен­щин низшего сословия. Словом, я тогда был таким же, как теперь: я люблю народ, ненавижу притеснителей, но жить с народом было бы для меня непрерывным мучением. <…> У меня слишком нежная кожа, как у женщины (впоследствии у меня всегда появлялись волдыри на руке после часа упражнений с саблей), из-за всякого пустяка бывают царапины на пальцах, которые у меня очень красивы — словом, тело у меня, как у женщины. Отсюда, может быть, безграничное отвраще­ние ко всему, что кажется грязным, или мокрым, или бурым, много всего этого было у якобинцев из Сент-Андре. <…>
Нужно признаться, — продолжал Бейль в той же повести, — что не­смотря на мои республиканские убеждения, родные передали мне свои аристократические вкусы. У меня остался этот недостаток и, напри­мер, какие-нибудь десять дней назад он помешал мне иметь любовное приключение. Я ненавижу чернь (ненавижу иметь с ней дело), между тем как под именем народа я страстно желаю ей счастья и думаю, что ей нельзя дать его иначе, как спросить ее мнение об этом важном пред­мете, иначе говоря, предоставить ему выбрать своих депутатов.
Мои друзья — или, вернее, так называемые друзья — на этом осно­вании подвергают сомнению искренность моего либерализма. Я чув­ствую отвращение ко всему грязному»20.
Семья самого Анри Бейля не принадлежала к аристократическому кругу. Отец его был адвокатом, дед, итальянец, — врачом. Это была буржуазно-интеллигентная среда, что не мешало Анри-Мари Бейлю чувствовать себя аристократом и даже мечтать о баронском титуле. «У меня были тогда и теперь, — писал он, — самые аристократиче­ские вкусы; я готов был сделать все для блага народа; но, мне кажется, я предпочел бы проводить каждый месяц две недели в тюрьме, чем жить с обывателями лавок»21. Чувство пренебрежения к коллегам не­знатного происхождения не покидало его и в Москве, где он особенно ощущал одиночество из-за низкого образовательного уровня своих сослуживцев. «Русская кампания, — читаем мы в одном из его пи­сем, написанном в Москве во время дежурства у главного интенданта 4 октября 1812 г., — была для меня испорчена тем, что я совершил ее с людьми, способными присутствием уничтожить все величие Коли­зея и красоту Неаполитанского залива».
Но было бы неправильно думать на основе приведенных приме­ров только о неприязненном отношении Стендаля к простому наро­ду. В его душе всегда жило уважение к честной бедности, а в романе «Пармская обитель» выражена глубокая симпатия к капралу Обри и к отзывчивой маркитантке, благодаря вниманию и заботам которых юный Фабрицио остался жив на поле Ватерлоо.
Наряду с художественными произведениями Стендаля его пред­взятое отношение к простому народу опровергает весь трудовой образ жизни писателя. Прежде всего его военная служба на посту интен­данта, когда он забывал о своем здоровье, о еде, об отдыхе, заботясь об обмундировании солдат, о снабжении их провиантом. А во время отступления из России, переправы через Березину он, рискуя своей жизнью, спас коллег Бюша и Бергонье, которые в свое время, будучи в Москве, смеялись над тем, что он вместо обогащения, интересовался красотой архитектурных памятников столицы и содержанием библио­тек дворянских особняков.
Полемичность взглядов Стендаля сказалась не только в отноше­нии к простому народу, но и в его рассуждениях о причинах войны 1812 года и поражения в ней наполеоновской армии. Это находит свое подтверждение при сопоставлении затронутых вопросов в романе Л.Н. Толстого «Война и мир» и в сочинениях французского писателя.
Для Толстого с самого начала его служебной карьеры было ясно, что несет с собой война человечеству: разорение, рабство и смерть. Здесь нет и намека на интерес открытия для себя новых миров, чужих стран, который в свое время вовлек юного Стендаля в бурный поток военных действий вслед за его кумиром Наполеоном, обещавшим своему народу богатство и славу.
«Что произвело это необынайное событие? Какие были причины его? -спрашивает Толстой в романе, — историки с наивной уверенностью гово­рят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Оль-денбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т.п. <…>
Для нас — потомков не-историков, не увлеченных процессом изыска­ния… причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем боль­ше мы углубляемся в изыскание причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью событий…»22
Стендаль же, будучи на стороне Наполеона, оправдывает его на­падение на Россию. В книге «Жизнь Наполеона» он пишет: «Мысль о войне с Россией, осуществленная императором, была популярна во Франции… Всем монархам нужна была успешная война с Россией, чтобы отнять у нее возможность вторгнуться в среднюю Европу.
Разве не было естественным воспользоваться в этих целях момен­том, когда Францией правил великий полководец, своим искусством возмещавший огромные невзгоды этой страны?»23. Наполеон считал, что, «если он добьется успеха в России, он будет владыкой мира». Это мнение императора Стендаль приводит, подводя итоги событий 1812 года, которые он в краткой форме излагает в той же книге «Жизнь Наполеона»: «Наполеон потерпел поражение — не от людей, а от соб­ственной гордыни и от климатических условий, — писал он, — и Евро­па начала вести себя по-иному. Мелкие государи перестали трепетать, сильные монархи отбросили колебания; все обратили взоры на Рос­сию; она стала средоточием неодолимого сопротивления»24. «Стен­даль… жестоко ошибался… заблуждался, — отмечает литературовед Б. Реизов, — в оценке исторических событий, мотивов, руководивших императором, расстановки политических сил, в оценке исторической роли России, войны 1812 года и т.д. <…> Это объясняется и полеми­ческим характером его книг, и недостатком документации, и желанием оправдать Наполеона, противопоставив его деятельность бездарности современных правительств. События, о которых он говорил, далеко еще не отошли в прошлое, они все еще сохранили свою остроту, а Стендаль писал не столько историческую, сколько полемическую работу»25.

ПРИМЕЧАНИЯ
1        Мюллер-Кочеткова Т. Стендаль: Встречи с прошлым и настоящим. Рига: Лиесма, 1989. C. 248.

2 Там же. С. 187.
3        Буайе П. Три дня в Ясной Поляне // Л.Н. Толстой в воспоминаниях со­временников. М., 1978. Т. 2. С. 268.
4        Реизов Б. Историко-литературная справка // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959. Т. 15. С. 432.

5Буайе П. Указ. соч. С. 268-269.

6Гроссман Л. Стендаль и Толстой // Рус. мысль. 1916. Кн. 6. С. 34-35.

7 Цит. по: Мюллер-Кочеткова Т. Указ. соч. С. 136.

8 Там же. С. 137.

9Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 3. С. 29.

10      Виноградов А. Стендаль и его время. М., 1960. С. 131.

11      Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 9.

12      Гроссман Л. Указ. соч. С. 36-39.
13      Топер П.М. Ради жизни на земле: Литература и война: Традиции. Реше-
ния. Герои. М., 1985. С. 27-34.

14      СкафтымовА. Нравственные искания русских писателей. М., 1972. С. 171.

15      Топер П.М. Указ. соч. С. 37.
16             РеизовБ. Стендаль. Философия истории. Политика. Эстетика. Л., 1974. С. 85.
17             Стендаль. Собр. соч.: М.: Правда, 1959. Т. 11. С. 137.
18             Там же. Т. 6. С. 225.
19             Цит. по: Мюллер-Кочеткова Т. Указ. соч. С. 198.
20             Стендаль. Собр. соч. Т. 15. С. 115
21             Там же. С. 179.
22             Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 3-4.
23             Стендаль. Собр. соч. Т. 11. С. 131.
24             Там же. С. 136-137.
25             Реизов Б. Историко-литературная справка. С. 392-393.