А.А. Смирнов

 

Сквозь призму «Войны и мира»

 


Летом 2005 г. в Государственный Исторический музей (ГИМ) из Государственного Бородинского военно-исторического музея-заповедника поступил на отзыв тематико-экспозиционный план (ТЭП) экспозиции «Герои романа Л.Н. Толстого “Война и мир” на Бородинском поле», подготовленный Е.В. Семенищевой. Во вступительной части ТЭП автор утверждала, что в романе Толстого «наиболее ярко и достоверно описано Бородинское сражение»1. Это утверждение тогда же вызвало недоумение, так как речь шла о художественном произведении, где действуют, как известно, прежде всего литературные герои, вставленные более или менее удачно в исторический фон реальных событий. К тому же в описании событий отразился авторский взгляд на произошедшее. В результате читатель сталкивается на страницах романа с оригинальной художественно-философско-исторической концепцией Отечественной войны 1812 года, сложившейся в сознании автора.


В фактической недостоверности упрекали Толстого еще его современники-историки: А.Н. Витмер, П.С. Деменков, М.И. Драгомиров и др. Однако автору настоящей статьи хотелось лично убедиться в полноте и достоверности текста романа, а главное – освежить в памяти толстовское описание Бородинского сражения.


Итак, углубимся в текст «Войны и мира».


Шевардинский бой четырежды упомянут на страницах романа.


«24-го числа… в… вечер было большое сражение… Это было сражение 24-го числа при Шевардине»2.


Далее: «Наполеон… 24-го… наткнулся в преследовании русского арьергарда на левый фланг позиции русских – на Шевардинский редут…»3


И наконец – кратко: «…потеря Шевардинского редута…»4 А ниже: «…взятие Шевардинского редута 24-го числа…»5


Захват неприятелем с. Бородино лишь обозначен двумя фразами.


«…К мосту через Колочу, который был между Горками и Бородиным и который в первом действии сражения (заняв Бородино) атаковали французы.., несмотря на неумолкающую стрельбу…»6


«…Когда дым застлал все поле, в этом дыму двинулись (со стороны французов) справа две дивизии Дессе и Компана – на флеши, слева полки вицекороля – на Бородино»7.


Гораздо «пространнее» описаны действия войск на Старой Смоленской дороге.


«Действия Понятовского против Утицы и Уварова на правом фланге французов составляли отдельные от хода сражения действия»8.


«…С одной стороны, была сделана русскими в половине дня демонстрация кавалерией Уварова, с другой стороны, за Утицей, было столкновение Понятовского с Тучковым; но это были два отдельные и слабые действия …»9


Что до рейда Уварова–Платова, то он упомянут еще один раз: «С левого фланга кавалерия Уварова заставила бежать французов»10.


А что же сказано о боях за Семеновские флеши кроме того, что было приведено выше?


Во-первых: «…На левом фланге, у Багратиона, ужасная жарня идет»11.


Во-вторых: «Перекрестная пальба пушек и ружей усиливалась… в особенности… там, где были флеши Багратиона…»12


В-третьих: «…У Семеновского, кипело что-то в дыму, и гул выстрелов, стрельба и канонада не только не ослабевали, но усиливались до отчаянности…»13


Наконец: «…Занятые французами флеши были опять отбиты, но… князь Багратион ранен»14.


И еще лишь два слова: «…взятие флешей…»15


Естественно, что наибольшее внимание Толстой уделил действиям на Центральном редуте, или Курганной батарее, где находился его главный герой, и вокруг нее. Сначала, анализируя диспозицию к сражению, автор, забегая вперед, написал: «…Дивизии… Морана и Фриана не взяли редут, а были отбиты, и редут в конце сражения уже был захвачен кавалерией…»16


А через восемь страниц граф описал редут глазами своего героя: «Курган… был то знаменитое (потом известное у русских под именем курганной батареи или батареи Раевского, а у французов под именем «большого редута», «рокового редута», «центрального редута») место, вокруг которого положены десятки тысяч людей и которое французы считали важнейшим пунктом позиции. Редут этот состоял из кургана, на котором с трех сторон были выкопаны канавы. В окопанном канавами месте стояли десять стрелявших пушек, высунутых в отверстия валов. В линию с курганом стояли с обеих сторон пушки, тоже беспрестанно стрелявшие. Немного позади пушек стояли пехотные войска».


Герой романа «старался не помешать солдатам, заряжавшим и накатывавшим орудия, беспрестанно пробегавшим… с сумками и зарядами… Пушки с этой батареи беспрестанно одна за другой стреляли, оглушая своими звуками и застилая всю окрестность пороховым дымом. В противоположность той жуткости, которая чувствовалась между пехотными солдатами прикрытия, здесь, на батарее, где небольшое количество людей, занятых делом, было отграничено, отделено от других канавой, здесь чувствовалось одинаковое и общее всем, как бы семейное оживление»17. «К десяти часам уже человек двадцать унесли с батареи; два орудия были разбиты, и чаще и чаще на батарею попадали снаряды и залетали, жужжа и свистя, дальния пули. Но люди, бывшие на батарее, как будто не замечали этого: со всех сторон слышался веселый говор и шутки…»18 «После каждого попадания ядра, после каждой потери все более и более разгоралось общее оживление… В десять часов пехотные солдаты, бывшие впереди батареи в кустах и по речке Каменке, отступили. С батареи видно было, как они пробегали назад мимо нея, неся на ружьях раненых. Какой-то генерал… приказал прикрытию пехоты, стоявшему позади батареи, лечь, чтобы менее подвергаться выстрелам. Вслед за этим в рядах пехоты, правее батареи, послышался барабан, командные крики, и с батареи видно было, как ряды пехоты двинулись вперед… Ряды пехотных солдат скрылись в дыму, послышался их протяжный крик и частая стрельба ружей. Через несколько минут толпы раненых и носилок прошли оттуда. На батарею еще чаще стали попадать снаряды. Несколько человек лежали неубранные, около пушек хлопотливее и оживленнее двигались солдаты… Солдаты подавали заряды, поворачивались, заряжали и делали свое дело с напряженным щегольством…»19 «Одно за другим свистели ядра и бились в бруствер, в солдат, в пушки… С боку батареи, справа, с криком ура бежали солдаты…»20


Далее герой романа увидел издали захват батареи неприятелем, а затем и «плотные толпы бегущих русских солдат, которые, падая, спотыкаясь и крича, весело и бурно бежали на батарею. (Это была та атака, которую себе приписывал Ермолов…) Французы, занявшие батарею, побежали. Наши войска с криком “ура” так далеко за батарею прогнали французов, что трудно было остановить их. С батареи свезли пленных, в том числе раненого французского генерала. Толпы раненых… русских и французов, с изуродованными страданием лицами, шли, ползли и на носилках неслись с батареи…»21


Вот и все описание (если это можно назвать описанием) сражения, естественно, без толстовских рассуждений, разговоров и размышлений участников, безо всяких «если бы» и других чисто литературных эмоциональных вкраплений. Фактически описания нет! Но после прочтения XVIIIXXXV глав в пятой части романа кажется, что вы узнали все «о битве гигантов». И это вполне закономерно, ибо вы читали художественное произведение, причем читали о событии, с которым познакомились задолго до прочтения романа Толстого по курсу истории и литературы («Бородино» М.Ю. Лермонтова).


Приведенные факты не дают права профессиональному историку утверждать о «наибольшей достоверности» романа Толстого. Художественное произведение, хотя и гениальное, – ибо по характеру роман «Война и мир», бесспорно, является эпохальным творением, – не может быть во всем фактографичным. В противном случае он превратился бы в историографию.


Что до достоверности, то назовем лишь три примера вольностей Толстого-художника в приведенных фрагментах. Прежде всего, это описание Центрального редута как «окопанного канавами места», на котором стояли «лишь десять пушек, высунутых в отверстия валов». Не надо думать, что боевой офицер-артиллерист Л.Н. Толстой не знал, что такое редут, амбразура, и чем отличается пушка от единорога. Но Толстой-художник был пацифистом, о чем напоминает монолог Андрея Болконского с «вечно живыми» словами: «Война – самое гадкое дело в жизни…»22 Поэтому он и хотел вызвать у читателя отвращение к войне.


Трудно согласиться и с тем, что бой на Старой Смоленской дороге и рейд Уварова–Платова были «отделенными от хода сражения слабыми действиями». Но в этом утверждении проявилось толстовское отрицание роли личности в истории и абсолютизация воли Провидения.


И наконец, обращает на себя внимание заявление Толстого о том, что «вокруг центрального редута положены десятки тысяч людей». Этого не могло быть, так как общая цифра потерь с обеих сторон на всем поле сражения лишь немного превышала 80 тыс. человек. В это число входили убитые, раненые, без вести пропавшие, дезертиры и пленные. В этом высказывании Толстой сближается с другим пацифистом – художником В.В. Верещагиным, изобразившим нагромождение множества трупов у Центрального редута на картине «Конец Бородинской битвы».


Итак, экспозиция военно-исторического музея не может опираться на художественное произведение. В противном случае это будет литературная экспозиция. Но и такая экспозиция в военно-историческом музее не может обойтись без анализа художественного произведения с точки зрения исторической полноты и достоверности. Иначе история превратится в сказку, а «сказка – ложь», как замечал А.С. Пушкин.


Открывая экспозицию зала №28а в ГИМ, представлявшую Россию в наполеоновских войнах, руководитель «Роскультуры» заявил, что она будет хорошей иллюстрацией к роману «Война и мир», сквозь призму которого «наш народ» якобы воспринимает Отечественную войну 1812 года. Как человек сугубо штатский, к тому же театровед, воспитанный на сценических, т.е. вымышленных, образах, он глубоко заблуждался, желая таким образом превратить музейную историческую экспозицию в вымысел. К счастью, хотя такая попытка и не нова, и М.Е. Швыдкой в этом не является первооткрывателем, история была и останется наукой. А лживых историков еще великий М. Сервантес предлагал казнить как фальшивомонетчиков. К ним стоит присовокупить и тех, кто старается подменить историю, особенно историю нашей Родины, вымыслом.


ПРИМЕЧАНИЯ

 

1 Семенищева Е.В. Тематико-экспозиционный план «Герои романа Л.Н. Толстого “Война и мир” на Бородинском поле». Бородино, 2005. С. 3 (рукопись).

 

2 Толстой Л.Н. Война и мир. М., 1912. Т. 2. С. 316.

3 Там же. С. 319.

4 Там же. С. 320, 321.

5 Там же. С. 342.

6 Там же. С. 351.

7 Там же. С. 360.

8 Там же. С. 320.

9 Там же. С. 360.

10 Там же. С. 367.

11 Там же. С. 352.

12 Там же. С. 354.

13 Там же. С. 360.

14 Там же. С. 367.

15 Там же. С. 364.

16 Там же. С. 344.

17 Там же. С. 353.

18 Там же. С. 354.

19 Там же. С. 357.

20 Там же. С. 358.

21 Там же. С. 359.

22 Там же. С. 337.