Л.Л. Ивченко

           «…Принимая в расчет влияние страстей,  не чуждых даже и великим людям, историк встречает с недоверчивостью показания очевидцев, но не может обойтись без их помощи, и потому, приняв на себя священную обязанность жреца истины, бывает поставлен в тягостное положение — уверять в том, в чем не убежден сам»[1]. Эти слова принадлежат историку М.И. Богдановичу и являются фрагментом «необычайного предисловия» (А. Геруа), которым в его сочинении начинается XXIII глава, посвященная описанию Бородинского сражения. Каким бы парадоксальным ни показалось это высказывание, на наш взгляд оно характеризует те трудности, с которыми сталкиваются многие поколения историков, изучавших и изучающих события великой битвы. Так, до сих пор возникает множество вопросов, связанных с определением хронологии боевых действий в сражении, без чего сложно уяснить их логику. Эти «белые пятна» в исследованиях во многом вызваны недоговоренностью, неконкретностью в определении планов обеих сражавшихся сторон. Особенно это касается замыслов русского командования, без знания которых трудно судить о степени их реализации. И главная тому причина — историографическая традиция, сложившаяся вопреки сведениям, содержащимся в источниках.  Историки нередко закрывали глаза на обнаруженные там противоречия, зачастую создавали их сами, основываясь на неверных представлениях и предубеждениях. Один из серьезнейших исследователей Бородин­ского сражения А. И. Попов из Самары справедливо заметил: «Кар­тина сражения стала в нашей историографии неким непререкаемым каноном, в котором совершенно стерты все «острые углы», много­численные расхождения и противоречия, наличествующие в источ­никах и научных трудах»[2].

Обращаясь к теме планирования генерального сражения при Бородине, следует отметить, что и по сей день историки по разному определяют конечную цель, иначе говоря, посильную задачу, которую ставило себе русское командование в этой битве. Отда­вая распоряжение о поиске позиции, Кутузов вряд ли размышлял тогда в тех категориях, которыми оперировали впоследствии фран­цузские авторы. Пеле, например, утверждал: «Две армии, первые в свете, приготовились оспаривать скипетр Европы»[3]. Годы спустя в своих воспоминаниях ему вторил Лабом: «Эта битва должна была решить судьбу обеих Империй»[4]. Эти высказывания в боль­шей степени характеризуют намерения Наполеона, одержав верх в долгожданной схватке, принудить, наконец, побежденного против­ника к миру. «Мир ждет меня у ворот Москвы», — твердил он приближенным.

В среде русских военачальников возможный исход битвы оце­нивался по-разному. Для многих из них Бородино — это прежде всего попытка отстоять Москву и, несмотря ни на что, остановить продвижение наполеоновских войск на восток. («Здесь, величе­ственная Москва, твоя участь вверяется жребию!» — восклицал Ермолов.) Эти ожидания могли быть связаны с отсутствием ре­альных представлений о положении дел с резервами. Само по себе это неудивительно: точными сведениями о них не располагал сам Александр I. Но даже имея все необходимые сведения о наличных силах невозможно было внутренне смириться с потерей Москвы. В большинстве своем русский генералитет осознавал, как мало шансов на победный исход оставалось у защитников первопрестоль­ной. Неслучайно А. И. Ермолов в письме к М. А. Милорадовичу, торопя его приехать к армии, писал: «Мы можем быть несчастливы, но мы русские: и мы будем уметь умирать…»[5] В этих словах запечатлелись подлинные чувства большинства военачальников: объективная невозможность защитить Москву в их сознании была связана с гибелью России, а следовательно, с позором их дальней­шего существования. «26 незабвенное Бородинское дело. Считая оное последним в своей жизни, всякий дрался, чтобы увековечить свое имя», — так свидетельствовал о настроениях перед битвой генерал К. А. Крейц[6]. Воспоминания защитников отечества на­кануне Бородина до сих пор вызывают волнение. «…Наше нера­венство сил заменялось любовью к Отечеству и жаждою мще­ния… Французы также готовились к решительному бою, только не с чувством любви к Отечеству, а с жадностию к добыче и славе завоевания… Москва лежала перед ними — за полем бит­вы. Им надлежало только пройти по трупам сынов ее…», — писал И. Родожицкий[7]. «…Москва должна была служить для русского воина тем же, что могила для каждого смертного, за Москвой был уже другой мир», — так удалось, на наш взгляд, Евгению Вюртембергскому выразить словами невыразимое. Зна­менитая фраза Кутузова из письма Ф. В. Ростопчину от 17 авгу­ста отразила тот же дух и настроения армии: «По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России»[8]. Убеждение, зак­лючавшееся в этих словах, было свойственно поколению военных екатерининского царствования, когда, по словам Н. М. Карамзина, «воинствуя, мы разили»[9].

«Екатерининский орел», так же, как и вся армия, с трудом мог примириться с мыслью об оставлении Москвы. Но на поле боя, находясь на командном пункте, М. И. Кутузов сделал все от него зависящее, чтобы сражавшиеся под его началом войска были гото­вы умереть, не отдав Москвы неприятелю. Однако историки рас­полагают сведениями, которые позволяют судить о том, в каком трагическом положении оказался сам полководец, когда, по мере получения сведений о состоянии резервов, он принужден был изменить точку зрения на возможность отстоять Москву. Доку­менты позволяют утверждать, что ко дню Бородинского сражения Кутузов уже ясно представлял недостижимость этой цели. В переписке с Александром I, Чичаговым, Тормасовым, Ростопчиным им конкретно перечислены условия, необходимые для дости­жения реального успеха с последующим переходом в контрна­ступление: во-первых, «вторая стена» генерала от инфантерии Милорадовича, которую он полагал, согласно документам, численностью в 80 тыс. чел., во-вторых, резервы, сформированные Клейнмихелем и Лобановым-Ростовским, в-третьих, силы Московской ми­лиции, по поводу которой Александр I заверил полководца, что они составляют 80 тыс., на деле же их оказалось всего 24 тыс., и наконец, в-четвертых, главное — фланговый удар, наносимый по коммуникациям неприятеля армиями Чичагова и Тормасова, т. е. концентрическое наступление, к которому советники Александра I предполагали прибегнуть лишь на заключительном этапе войны.

 В Бородинском сражении у русских войск не оказывалось даже простого численного превосходства в регулярных обстре­лянных войсках. В письме от 24 августа Александр I выразил «приятную уверенность» (это его собственные слова. — Л. И.), что Кутузов сможет одержать победу с наличными силами, «опи­раясь на усердие и ревность войск» и «собственную опытность и прозорливость»[10]. Следовательно, в тот же день Кутузов понял, что при любом исходе битвы ее последствием явится отступле­ние. Причем полководец принимал во внимание, что это отступ­ление могло происходить при наседающем и «превосходном в числе» противнике, и оставление Москвы в этом случае явится единственным способом оторваться от преследования и сохранить армию. «После выбора позиции рассуждаемо было в случае от­ступления куда идти. Были голоса, которые тогда еще говорили, что нужно идти по направлению на Калугу, дабы перенести туда театр войны…; но Кутузов отвечал: пусть идет на Москву», — вспоминал А. Б. Голицын[11]. «Москва — это губка, которая всо­сет его в себя», —- предвидел полководец.

Как бы сложно ни было для Кутузова решиться на генераль­ное сражение, каких бы усилий и жертв ни потребовалось от него и от начальствуемой им армии чтобы выстоять при Бородине, однако самое тяжелое предстояло ему потом, на следующий день после битвы. Это был день, когда после невероятного подъема патриотического духа, всех подвигов самопожертвования он вы­нужден был отдать приказ об отступлении. День без иллюзий, когда становился понятен смысл фразы, оброненной полководцем накануне: «Французы переломают над нами свои зубы, но жаль, что, разбивши их, нам нечем будет доколачивать»[12]. Что бы ни происходило вокруг него 26 августа, он не позволял себе думать об этом завтрашнем дне, от которого зависела его репутация. Кутузов в гневе прогнал от себя генерала Л. Вольцогена, при всех заговорившего с ним об отступлении, когда неприятель сби­вал с позиции наше левое крыло и прорвал центр. Старый воин понимал, что в эту минуту отступать нельзя, можно только сра­жаться. Стоять насмерть, чтобы сохранить дух в войсках, не допу­стить разгрома, способного превратить его армию в толпу. Вече­ром, избежав поражения и отразив неприятеля, он отметил одинаковой фразой в записках Барклаю и Дохтурову все еще реально существовавшую угрозу: «Ибо всякое отступление при тепереш­нем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии»[13]. Он вводил в бой все новые и новые резервы, будучи уверен, что русские должны выстоять прежде, чем он уведет их с позиции, ставшей «войскам невместною». Дальше удерживать ее за собой было невозможно и бессмысленно, так как реально не существо­вало ни одного условия, позволявшего развить успех. Он скрыл от своих соратников все сомнения, чтобы они в бою не усомнились в том, что «чувство гордости быть защитником Отечества не имели славнейших примеров»[14].

Можно сделать вывод, что главная цель в сражении для Куту­зова заключалась в том, чтобы не дать себя разбить, сохранить боеспособную армию и вовремя увести войска с поля боя. «…Когда дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, я взял намерение отступить…»[15]

Главные оппоненты Кутузова Л. Л. Беннигсен и М. Б. Бар­клай де Толли явно лукавят, заверяя, что они добились бы более значительных результатов: первый при Березине, а второй еще и при Царево-Займище. В отношении Беннигсена отметим, что в 1807 г. в сходной ситуации он отступил после битвы под Эйлау, резонно оправдав свои действия в «Записках…»: «Все наши при­готовления и снаряжения значительных корпусов, делаемых во внутренних губерниях империи, не были подвигнуты. Известно, как мало могут послужить на пользу все проявляемые в стране усилия, коль скоро армия ее уничтожена»[16]. К сожалению, к Кутузову он менее снисходителен, чем к себе. Так же, впрочем, как и Барклай де Толли, который сразу же по прибытии к армии Кутузова стал оптимистично оценивать шансы русской армии одержать победу в одном генеральном сражении, которого сам он однако старательно избегал. Император не скрывал иронии, заме­тив Барклаю по этому поводу: «Так как в ваши планы входило дать неприятелю генеральное сражение, то не все ли было равно дать его у Смоленска или у Царево-Займище?»[17]

И Барклай и Беннигсен настаивали на том, что если бы пре­старелый Главнокомандующий последовал их «энергическим» советам, то русские войска достигли бы решительного успеха. Но что именно подразумевать под успехом и как далеко этот успех мог простираться при наличных силах, ни Барклай, ни Беннигсен не упоминают в своих сочинениях. Оба генерала вообще не каса­ются «скользкой» темы резервов.

В то время как большинство недоброжелателей Кутузова до­вольно сдержанно оценивало конечный результат сражения, Бар­клай был одним из немногих, кто не сомневался в полной победе при Бородине: «Там 26-го августа показали мы врагу нашему и целому свету, как можем мы защищать себя!.. Известно, что он, отраженный от всех пунктов с бесчисленною потерею, удалился с места сего, можно сказать, беспримерного сражения. Одному только высшему начальству известны причины отступления победонос­ных наших армий при Бородине…Какие предстояли нам над ним выгоды с удержанием места сего!»[18] Со слов Барклая в «Оправ­дательном объяснении» явствует, что он полагал военную мощь наполеоновской армии окончательно сломленной уже при Боро­дине, что, впрочем, плохо вяжется с более поздним по времени и более пессимистичным по настроению текстом «Изображения военных действий в Западной армии», посвященных Бородинско­му сражению.

Барклай и Беннигсен представляли как бы две крайности во взглядах на действия русского командования: Беннигсен считал, что ошибка, допущенная в размещении войск и в распоряжениях ими Кутузовым, необратимо повлияла на ход битвы, поставив рус­ские войска на грань полного разгрома, вызвав неизбежность от­ступления; Барклай же полагал, что положение в целом было исправлено в ходе боевых действий его удачными распоряжения­ми. В обоих случаях высказывания военачальников содержат острую критику в адрес Кутузова, не сумевшего отстоять Моск­ву. Нам же представляется, что Барклай и Беннигсен явно пре­увеличивают свои способности и возможности. Пламенный Баг­ратион был откровеннее в оценке ситуации, написав Ростопчину 14 августа: «Я вам писал, что умрем у стен Отечества и сдержу слово…»[19] Опытный военачальник, соединив в одно целое поня­тия Москвы и Отечества, так оценил шанс защитить древнюю столицу.

Какими же соображениями, помимо волеизъявления императора, руководствовался М. И. Кутузов, когда «в теплом уповании на помощь Всевышнего решился отдаться на произвол сражения»? Вот что писал об этом К. Ф. Толь: «Мысль отдать столицу непри­ятелю без сражения была бы вечною укорою каждому русскому, и потому главнокомандующий определил, остановясь на первой креп­кой позиции, дать сражение неприятелю… Поелику способы укомп­лектования неприятельской армии следовали из Франции и Герма­нии, а потому выигранное или потерянное нами сражение было бы в обоих случаях пагубно Наполеону, ибо потери, понесенные в его войсках в Бородинском сражении… не могли быть заменены в скором времени»[20]. Последнее обстоятельство, правда, сделалось очевидным лишь по истечении некоторого времени, когда Наполеон, отказавшись от преследования русской армии, долго оставался в бездействии на пепелище московского пожара.

Оговорив крайне невыгодные стратегические условия, в кото­рых оказался русский Главнокомандующий при «вступлении в должность», мы попытаемся проследить за тем, к чему конкретно он готовился на Бородинском поле и что из намерений русского командования удалось реализовать.

Кутузов решился дать оборонительное сражение, «привлечь на себя главные силы неприятельские» на позицию, которую он сам назвал одной из наилучших, «какие только на плоских местах найти можно». Безусловно, позиция при Бородине имела ряд недостат­ков. Но верно и то, что подметил А. И. Кутайсов: «…И перед самой Москвой мы не нашли бы позиции, которая была бы удобнее к бою»[21]. «…Мы на другой день с Фигнером поехали по линии осматривать расположение войск наших. Наскоро и в ближайшем расстоянии нельзя было найти лучшего места», — писал И. Т. Радожицкий[22]. Российское командование было ограничено не только временем и пространством в поиске позиции, которая удовлетворя­ла бы всем правилам военного искусства. Критики Кутузова под­час забывают отмечать особенности ландшафта средней полосы России, очевидные для беспристрастных иностранцев. «Россия чрез­вычайно бедна позициями», — констатировал К. Клаузевиц[23]. Наполеон же, как мы знаем, в целом высоко оценил позицию при Бородине, которая в «раскладе» Кутузова имела ряд несомненных достоинств. Он расположил главные силы русской армии на Но­вой Смоленской дороге, сразу же обратив на нее особое внимание. Если в размещение левого фланга вносились поправления, менялось его направление и создавались новые опорные пункты, то войска правого крыла сразу же прочно расположились перпендикулярно фронту противника, закрывая собой кратчайшую и удобнейшую дорогу к Москве. Именно по ней, независимо от исхода битвы, Кутузов должен был отвести, оторвавшись от преследования, войска, пришедшие в неизбежное расстройство после кровопролитного столкновения. Только трехколейная Новая Смоленская дорога представляла ему такую возможность.

И.П. Липранди даже считал, что Кутузов пытался создать у неприятеля видимость угрозы перехода в наступление на правом фланге, тем самым сковав левый фланг французов; поняв же, что это ему не удалось, он стал срочно перебрасывать войска на по­мощь Багратиону. Возникает вопрос, почему Кутузов сразу не ис­ключил возможность серьезного нападения на свое правое крыло, преимущества и недостатки которого были слишком очевидны. Так, сами французы сразу же отметили непригодность этого участ­ка позиции для активных действий обеих сторон. «…Крыло это было столь же неопасно, как и неприступно», — писал Ф. Сегюр[24]. Правда, по словам Беннигсена, существовала реальная опасность обхода флангов, как слева, так и справа. Кутузов частично реализо­вал эту возможность в ходе кавалерийского рейда Уварова и Пла­това. Ту же опасность отмечал в своем сочинении Б. М. Колюбакин: «Из расположения армии видно, что Кутузов лично, или под давлением докладов Барклая и Толя, и после боя 24-го продол­жал придавать значение своему правому флангу, что легко объяс­няется маневрами IV неприятельского корпуса еще от Дорогобужа в обход нашего правого фланга…и присутствия сравнительно незначительных сил у Шевардина и вообще против нашего левого фланга и на правом берегу р. Колочи»[25]. Далее историк спраши­вал: «Мог ли Кутузов предвидеть этот ночной подход к Шевар-дину 120000 массы с левого берега Колочи и расположение этой массы, ночью же, в такой страшной близости к левому флангу?» Генерал А. П. Ермолов вспоминал: «…Не может быть сомнения, что оно (левое крыло. — Л. И.) будет предметом атак, и уже в том направлении замечены генералом Беннигсеном главные силы неприятеля, хотя по превосходству повсюду было их достаточно»[26]. Ермолов был «не благорасположен» к Кутузову в 1812 г. Харак­терно, что вывод о «превосходстве повсюду» неприятеля является следствием их совместного объезда позиции накануне битвы. Вы­явление же скопления главных сил неприятеля он приписывает исключительно Беннигсену, к партии которого и сам принадлежал. В «Записках» Ермолова его личные впечатления переплелись со сведениями, полученными позже из «Записок» Беннигсена, что еще раз подтверждает, что повод для сомнений в определении направле­ния главного удара все же существовал. То, что стало очевидным после битвы, накануне таковым не представлялось.

Получалось, что русское командование в лице Кутузова, опаса­ясь фронтального удара на правом фланге, прикрывавшем Новую Смоленскую дорогу, стремилось привлечь главные силы неприяте­ля к своему левому крылу. С другой стороны, расположение основ­ной массы русских войск на правом фланге, значительно удаленном от решающего места событий, создавало опасность разгрома левого крыла до прибытия резервов. Именно в этом и увидел свою задачу Наполеон. «Левое крыло неприятельской армии долженствовало быть уничтожено прежде, чем к нему подоспели на помощь правое крыло и в особенности войска, поставленные у Маслова», — вспо­минал Пеле[27]. В то же время он замечает по поводу сомнений, возникших у Императора около 11-ти часов утра в день битвы: «…Он знал, что гвардия, гренадеры, кирасиры уже с утра введены в дело. Но он также знал, что большая часть неприятельской армии не сражалась, он должен был тревожиться тем назначением, кото­рое готовил ей Кутузов»[28]. Французский генерал отметил нео­бычность ситуации, которую обходили вниманием отечественные историки: полки русской гвардии вступили в бой прежде армейских корпусов, пришедших с правого крыла. Из этого явствует, что гвар­дия вступила в бой раньше, чем указано в рапорте Кутузова, избе­гавшего привлекать внимание к этому обстоятельству, которое од­новременно опровергает суждение о том, что войска слишком опоз­дали на помощь 2-й Западной армии кн. П. И. Багратиона. Правильным было бы сказать, что они вступили в бой в ином порядке, чем предполагалось.

Нельзя не признать, что Кутузову потребовалось слишком много времени, чтобы убедиться в опасности, грозившей левому флангу. Настолько много, что это трудно объяснить только стремлением держать войска ближе к основной коммуникации на Москву и опасениями маневров IV корпуса Богарне, Очевидно, лишь край­няя необходимость, которую невозможно было предвидеть зара­нее — смещение атакующих колонн неприятеля на «оконеч­ность» левого фланга — заставила Кутузова изменить своим намерениям.

Возможно, Кутузов вначале полагал, что массированными ата­ками левого крыла Наполеон отвлекает его внимание от места нанесения главного удара в центре — между батареей Раевского и деревней Семеновское, где местность наиболее этому благопри­ятствовала? Кутузов мог учитывать опыт прежних битв Наполе­она, его тактику, ставшую к тому времени хрестоматийной. Следо­вательно, у него оставались опасения за центр позиции русских войск, что подтверждается и мнением Пеле: «Наши силы пред­ставлялись этому Генералу в виде колонн, направленных на его центр»[29]. Кому могло прийти в голову, что главный удар неприя­тель обрушит туда же, куда он нанес один из вспомогательных ударов? Заверения «задним числом» Беннигсена и Барклая в том, что они ожидали именно такого поворота событий, опровер­гаются следующим фактом: упорные лобовые атаки на узком участке флеши — деревня Семеновское явились неожиданнос­тью для самого Наполеона. Необычность ситуации констатиро­вал в письме Александру I от 27 августа князь П. И. Багратион, писавший: «…А 26-го на самом рассвете неприятель паки сделал нападение сильнейшее, и сражение началось столь жестокое, отча­янное и убийственное, что едва ли были подобные примеры»[30].

Получив донесения Платова, что левое крыло неприятеля от­сутствовало «там, где его предполагали», поняв по настойчивым требованиям Багратиона подкреплений и по отзывам тех, кого он посылал на левый фланг, что главные намерения неприятеля уже выяснились, Кутузов «стал, наконец, сокращать фронт позиции». Пресловутая растянутость правого крыла, действительно, едва не стала роковой. Но главной причиной этого был все же не просчет русского командования, а непредсказуемость событий на левом фланге, выразившаяся в «самоуправстве» Нея. «Мы слишком усилили свой правый фланг», — констатировал генерал Рапп.

Как одну из причин задержки в передвижении резервов к на­шему левому крылу историки называют распоряжения К. Ф. Толя, которому Кутузов излишне доверял. На это указывал Б. М. Колюбакин, А. В. Геруа называл Толя «главным виновником оши­бок в развертывании русских войск». Следует признать, что и «ошибки в развертывании войск», и несоответствие условий обо­роны на левом и правом флангах сделались ощутимы в связи с неожиданным и опасным для обеих сторон рывком Нея вправо. Трудно было сдерживать этот натиск, но, отразив его ценой ог­ромных потерь, русская армия смогла избежать в сражении кри­зиса, о котором писал А. П. Ермолов: «Успех, долгое время со­мнительный, но чаще клонившийся на сторону неприятеля, не толь­ко не ослабил дух войск, но воззвал к напряжениям, едва силы человеческие не превосходящим»[31]. Конечно, именно такой ход событий дал «козыри» в руки критикам Кутузова, утверждавшим, что они предвидели все это заранее.

Наибольшие опасения у оппонентов Кутузова вызывал все же не сам левый фланг, а Старая Смоленская дорога, ведущая в обход левого крыла в тыл русской армии. Беннигсен, Барклай, Ермолов, Евгений Вюртембергский упрекали Главнокомандующего в том, что он оставил ее без надежного прикрытия. По первоначальному замыслу, в том числе и Беннигсена, там вообще должны были находиться лишь ополченцы и егеря. По словам Барклая, и Куту­зов, и Беннигсен полагали, что «сия дорога могла быть легко защищаема нестроевыми войсками»[32]. Однако к вечеру 25 авгу­ста Кутузов с представления Багратиона осознал опасность и направил на Старую Смоленскую дорогу корпус генерал-лейте­нанта Тучкова 1-го. Со слов офицера квартирмейстерской части А.А. Щербинина мы знаем, что Главнокомандующий сказал «ка­питану по фамилии, если не ошибаюсь, Фелькеру: «Когда неприя­тель… употребит последние резервы свои на левый фланг Багра­тиона, то я пущу ему скрытое войско во фланг и в тыл»[33]. В замысле, о котором мы вынуждены судить по интерпретации то ли Фелькера, то ли Щербинина, содержится много неясного для историков. К. Клаузевиц считал, что сама эта мысль возникла у К.Ш. Толя: «Толь рассчитывал не только обеспечить левый фланг… но и получить возможность перейти в неожиданное для противника наступление»[34]. Считая эту идею весьма целесооб­разной, Клаузевиц, однако, думал, что для ее воплощения сил у Тучкова с самого начала было явно недостаточно. Сам корпус должен был располагаться гораздо глубже. Напротив, Б. М. Колюбакин полагал, что Толь поставил «засадные» войска слишком далеко. Считается, что план Кутузова был сорван вмешатель­ством Беннигсена. Однако нельзя не обратить внимание на то, что сам Тучков-1 почему-то не знал, «какое точно назначение придано его корпусу»[35]. Следовательно, он не мог выполнить того, о чем не имел представления, в связи с чем странно было ожидать от командира 3-го пех. корпуса выполнения задачи, ко­торую перед ним почему-то никто не поставил. Нежелание Куту­зова посвящать в свои замыслы Беннигсена можно объяснить духом соперничества между двумя генералами, но иметь секреты от Тучкова, на наш взгляд, было нецелесообразно. По-видимому, ему даже не сообщили, кому он подчинен. Обвинения в адрес Беннигсена, на наш взгляд, беспочвенны уже потому, что в первый же час сражения Багратион затребовал у Тучкова 3-го пехотную дивизию Коновницына. Тем более странно читать в воспомина­ниях Щербинина: «Можно представить себе, как во время Боро­динского сражения Кутузов, полагавший Тучкова в скрытом ме­сте, удивлен был известием, что Тучков сделался предметом и скорою жертвою первого натиска французов»[36]. Если принять во внимание, что дивизия Коновницына уже сражалась к тому време­ни у Семеновского вместе с войсками 2-й Западной армии, то следующий пассаж Щербинина вызывает недоумение: «На бед­ного Тучкова пало даже подозрение в Главной квартире, что он не умел держаться»[37]. Держаться против кого? Против требова­ний Багратиона? В свидетельстве Щербинина есть какая-то не­согласованность: если Тучков не знал о назначении своего кор­пуса, то как его можно было упрекать?

Какая-то загадка здесь определенно есть. Так, Ермолов, при Бородине начальник штаба 1-й Западной армии, в своих «Запис­ках» уверенно описывает успешные действия дивизии Коновни­цына на… Старой Смоленской дороге. «При селении Утице 3-я пех. дивизия, опрокинув стрелков, долго боролась с подкрепляв­шими их массами. Мужество генерала Коновницына явилось в сей день в полном блеске»[38]. Удивительно, что и М. С. Вистицкий упрекает Тучкова 1-го за преждевременное вмешательство в бой у Семеновского. Похоже, генерал-квартирмейстер 2-й армии также не знал о причинах появления там дивизии Коновницына, приписав все самовольству Тучкова. Об этом же пишет в дневни­ке и Э. Ф. Сен-При. Из этого следует, что в рапорте Коновни­цына, написанном им вместо смертельно раненого Тучкова, вни­мание начальства привлекли лишь первые строки, не относившие­ся к 3-й пех. дивизии. Со слов Щербинина явствует, что Толь и Кутузов были потрясены, узнав несколько месяцев спустя о са­моуправстве Беннигсена, передвинувшего 3-й пех. корпус. Это означает, что с Коновницыным, находившимся при Главной квар­тире в качестве дежурного генерала, беседа об этих обстоятель­ствах не заходила ни разу. Ни Ермолов, ни Толь, ни даже Куту­зов почему-то не знали о роли Коновницына в Бородинском сражении, что доказывает черновик наградного списка принца Александра Вюртембергского, которому приписаны все действия у Семеновского, выполненные в сражении Коновницыным (РГВИА. Ф. 103, оп. 208 а, д. 4 ч. 1, св. О л. 82).

Вопрос о том, действительно ли удачным оказалось располо­жение 3-го пех. корпуса и так ли велика была мера самоуправ­ства Беннигсена подробно и аргументированно исследован в ин­тересной статье А. И. Попова[39]. Нам же представляется основа­тельным следующее замечание Скугаревского: «засада» как спасительная мера в ту эпоху себя уже изжила.

Объективно следует признать, что в первые же часы битвы Тучков-1 с вверенными ему войсками приостановил продвижение корпуса Ю. Понятовского по Старой Смоленской дороге, не дав неприятелю внезапно появиться на фланге сражавшейся армии Багратиона, находившейся и без того в критическом положении. Одновременно выяснилось, что войск, находившихся здесь, было явно недостаточно, чтобы предотвратить выход неприятельских войск в тыл. Многие оппоненты Кутузова не без оснований счи­тали, что движение неприятеля по Старой Смоленской дороге представляло большую опасность, чем натиск на Новой Смоленской дороге. «Правый наш фланг был бы отодвинут только назад, и дорога к отступлению через Можайск на Москву была бы нам открыта и ни в коем случае не могла быть угрожаема, состав­ляя перпендикуляр к линии расположения нашего правого флан­га. Но увенчайся полным успехом натиск Наполеона на наш левый фланг, тогда, при малейшей оплошности Кутузова, армия угрожалась бы потерей сообщений по столбовой дороге на Мо­жайск, могла быть притеснена к Москве-реке, и неприятель, фор­сируя по Старой Смоленской дороге через Утицу мог придти в Можайск и чрезвычайно затруднить наше положение»[40]. Этот замысел Наполеону в ходе сражения реализовать не удалось.

«Вызывая противника на лобовую атаку…и рассчитывая рас­строить его сильной обороной войск, исполненных «чрезвычай­ным духом» и огнем значительной артиллерии, Кутузов в войсках общего резерва и массах кавалерии имел орган маневра, т. е. средство атаковать и самому расстроенного и истощенного про­тивника»[41]. Так определял Б. М. Колюбакин замысел полковод­ца относительно своего левого фланга, обстоятельства обороны которого вызывают много спорных вопросов.

Нам уже приходилось отмечать, что в отечественной историо­графии сложилось устойчивое представление о слабости левого крыла, оборона которого отождествлялась исключительно с за­щитой флешей Багратиона. Подобному толкованию событий ис­ториками можно найти объяснение. Встречая в иностранных ис­точниках упоминание о Семеновских укреплениях, они полагали, что речь идет именно о Семеновских, или Багратионовских, фле­шах. Это явствует со всей очевидностью из последних трудов отечественных историков. Так, Н. А. Троицкий в своей извест­ной монографии «1812. Великий год России» (М., 1988) пишет, что флеши были возведены на Семеновских высотах. В. Н. Земцов в замечательной книге «Битва при Москве-реке» сообщает: Наполеон «счел, что Курганная высота и Багратионовы «флеши» стоят на одном гребне, вследствие чего и решил взять их одновре­менно»[42]. Трудно представить себе точку обзора, откуда батарея Раевского и флеши смотрелись бы на одном гребне, даже если допустить, что Наполеон не смог до конца понять своеобразие местности и расположения русских войск. Тем более, как мы знаем, он не ставил своим войскам задачи овладеть одновременно центральной высотой и флешами Багратиона, что с очевидностью явствует как из его распоряжений накануне битвы, так и из хода сражения. Неприятелю трудно было овладеть батареей Раевско­го, пока Семеновское находилось в руках Кутузова: войска Бо-гарнэ не могли удержать Большой редут после того, как Баграти­ону удалось выбить Нея из Семеновского.

Многочисленные документы (реляции Кутузова, Багратиона, дневники Сен-При, записки Ермолова, Паскевича, воспоминания Евгения Вюртембергского) позволяют утверждать, что основная линия обороны левого крыла проходила по Семеновскому оврагу и была усилена батареями у деревни Семеновское. Знаменитые фле­ши Багратиона служили прикрытием этой позиции со стороны Утицкого леса и входили в систему оборонительных сооружений левого фланга. Военачальники 2-й Западной армии не пишут о «пресловутой» слабости этого участка позиции. Так, И. Ф. Паскевич, включавший в понятие левого фланга и батарею Раевского, вероятно потому, что в начале ее защищали войска 2-й Западной армии, писал: «Фронт позиции, особенно на левом фланге, защищен был сильными батареями»[43]. Э. Ф. де Сен-При указывал в днев­нике: «…Деревня Семеновка (Семеновское. — Л. И.) была клю­чом выбранной позиции, которая оказывалась достаточно прикры­той на правом фланге и в центре берегами Колочи»[44].

Конечно же, русское командование учитывало возможность и даже неизбежность сильного натиска неприятеля на левом фланге, поэтому не следует преувеличивать его слабость. Находившиеся у Семеновского войска имели возможность не только обороняться, но и сами неоднократно контратаковали неприятеля. Так, атака от Семеновского между 9 и 10 часами утра, организованная Баграти­оном, ударную силу которой составили гренадерские полки, прости­ралась почти до Шевардина. О силе позиции у деревни Семеновс­кое позволяют судить данные, приводимые А. П. Ларионовым в статье «Использование артиллерии в Бородинском сражении». Даже если допустить, что автор несколько преувеличивает огневую мощь оборонительного рубежа у Семеновского, делать вывод о неподго­товленности левого фланга к длительной обороне было бы непра­вомерно. Естественные высоты и полевые укрепления использовались на этом участке позиции с таким расчетом, чтобы обеспечить интенсивный перекрестный обстрел, затруднив неприятелю подсту­пы к Семеновскому. «Эти редуты были простые реданы… в фор­ме шеврона, не закрытые у входа, так что вторые позиции неприяте­ля оружейными и картечными залпами выметали находившихся внутри их. Удержаться в них было несравненно труднее, чем завла­деть ими», — вспоминал Жиро де л’Эн[45]. Об этом же свидетель­ствует рапорт Кутузову генерал-майора К. К. Сиверса, редко цити­руемый историками: «Наша батарея с помощью других батарей на нашем левом фланге причинила большой вред как неприятельской батарее, так и его войскам»[46].

В то же время следует отметить что левый фланг был дей­ствительно укреплен слабее, чем правый, защищенный самой при­родой. В силу последнего обстоятельства нам представляется неправомерным даже сравнивать условия, в которых находились сражающиеся войска правого и левого флангов. Важнее ответить на вопрос, возможно ли было укрепить левое крыло и батарею Раевского в инженерном плане основательнее, чем это было сде­лано? Можно согласиться с выводом А. И. Попова: «2-я армия позже начала строительство укреплений, и ее инженерные сред­ства количественно уступали таковым в 1-й армии. Позиция 2-й армии первоначально была иной: она также тянулась вдоль Колочи. После Шевардинского боя ее пришлось сместить на Восток, и времени на создание новой линии обороны оставалось в об­рез»[47]. Заметим, что начальник штаба 2-й армии Э. Ф. де Сен-При не упоминает о каком-либо вынужденном смещении пози­ции после боя у Шевардина: «Главнокомандующий, чтобы воспре­пятствовать приближению к ней (деревне Семеновское. — Л. И.), приказал укрепить деревню и возвести впереди несколько фле­шей. Занялись также укреплением высоты, которая находилась впереди деревни, возле деревни Шевардино, но только для того, чтобы наблюдать за движениями неприятеля и поддержать от­ступление арьергарда. Надеялись, что этот арьергард может за­держать неприятеля в течение всего 24 числа и дать время окон­чить укрепления. Но с 3 часов пополудни арьергард находился в полном отступлении и успели лишь занять артиллерией высоты и разрушить деревню Семеновку, которую не могли укрепить за недостатком инструментов. Только три флеши левее этой дерев ни были окончены»[48]. Тем самым Сен-При отрицает наличие командования замысла первоначально расположить левое крыл вдоль берега реки Колочи. Слишком поспешный отход арьергарда и отсутствие шанцевого инструмента — вот, по его мнению причины, из-за которых не удалось усилить естественный оборонительный рубеж у Семеновского. Впрочем, позиция 2-й армии представлялась Сен — При достаточно сильной, а оборона на это участке достаточно успешной.

Не меньше разногласий среди участников битвы, а следовательно у историков, вызывали укрепление и оборона Курганной высоты, которую все единодушно называли «ключом всей позиции». Именно так отзывались о ней Беннигсен и Ермолов, Раевский и Толь. Липранди подробно описал происходившую на глазах Кутузова, Багратиона, Барклая и почти всего генералитета армии дискуссию о том, какие меры надлежит принять, чтоб подготовить к обороне этот участок позиции. «Беннигсен думе поставить здесь хорошо построенное сомкнутое укрепление, с прорезанными амбразурами кругом… Такое укрепление, доказывал он, следовало вооружить 24-мя или даже 36-ю батарейными ор} днями…, и поместить четыре или пять батальонов. Толь был противоположного мнения: он настаивал сделать тут просто люнет? 18 орудий и включить оный в линию позиции»[49]. Липранди вспоминал далее: «Доводы обоих были сильны, но мнение Беннигсен втайне признавалось большим числом». В пользу суждений Беннигсена высказывается в «Записках» и А. П. Ермолов. К сожалению, его приверженность к Беннигсену и недоброжелательность; по отношению к Кутузову заставляют усомниться в объективности его оценки. Беннигсен возражал против того, чтобы центральная высота была включена в линию обороны 6-го и 7-1 корпусов: «…Если включат этот пункт в позицию, неприятель, завладев оным, будет анфилировать линию обоих корпусов и те понудит их отступить в настоящую их позицию, уже от больше убыли неминуемо расстроенным»[50]. Очевидно, под воздействие этих доводов Кутузов, хранивший молчание во время спора, сделал все же некоторые распоряжения. «…Не изменяя положение 1-й армии, приказал левое ее крыло довольно далеко отклонить назад, отчего конечность избегала атак скрывающегося в лесу не­приятеля и возможность быть обойденною», — писал Ермолов[51].

В воспоминаниях Д. Богданова отмечены преимущества в обо­роне батареи: «Правый фас ее шел под выстрелы двух батарей у деревни Горки и артиллерии 6-го корпуса, а левый подал к фронту 7-го корпуса, обстреливался его орудиями и с открытой бата­реи в 60-т орудий, поставленных у деревни Семеновской; поэтому вся местность, лежавшая перед нею, защищалась сильным, перекре­стным огнем»[52]. Учитывая мнения Беннигсена, Ермолова, Липранди, не следует пренебрегать высказыванием самого Раевского: «Теперь, господа, мы будем спокойны: император Наполеон видел днем простую, открытую батарею, а войска его найдут крепость; доступ к ней защищают более 200 орудий, рвы достаточной глу­бины и ширины, отглассировано снаружи прочно и хорошо увидим, как и что будет»[53]. В целом же продолжительность защиты этого укрепления зависела от успеха обороны Семеновского, со стороны которого батарея Раевского простреливалась так же, как и со стороны деревни Горки. Неприятелю трудно было овладеть укреплением и удержаться в нем. Но русские войска, обороняв­шие батарею Раевского, также несли здесь большие и неизбеж­ные потери по причине, описанной в воспоминаниях С. И. Маевского: «Посреди этого ужаса и смерти Багратион послал меня к Раевскому посмотреть, что у него делается? Раевский взвел меня на высоту батареи, которая в отношении к полю была то же, что бельведер в отношении к городу. Сто орудий засыпали ее»[54]. Если бы Кутузов и принял совет Беннигсена, и времени хватило бы на сооружение здесь замкнутого люнета, все же само укрепление и находившиеся в нем люди не менее пострадали бы от массированного артиллерийского огня.

Местность, определенная Наполеоном для нанесения главного удара, безусловно, представляла ряд невыгод для оборонявшихся. Отсутствие естественных укреплений и недостаток инженерных сооружений приходилось возмещать за счет плотности боевых порядков, усиленной концентрации войск на сравнительно узком участке позиции. К. Клаузевиц отмечал в своем сочинении: «Мы должны будем признать, что построение первых линий было очень плотным. Если к этому добавить, что корпуса Багговута и Остермана, оказавшиеся без дела на правом крыле, впоследствии были взяты оттуда и использованы на поддержку других пунктов и, следовательно, также играли роль резервов, то мы увидим, что русская армия дралась в тот день в беспримерном по тесноте и глубине боевом построении. Столь же тесно, а следовательно, примерно так же глубоко построилась и французская армия; если ее охватывающий фронт был несколько длиннее русского, то это с лихвою покрывалось большим числом ее бойцов… Этим же объясняется сильное и упорное сопротивление русских… Этим же объясняются и огромные потери людьми»[55].

Клаузевиц уверенно полагает, что эти плотные боевые поряд­ки возникли не стихийно, чтобы любой ценой отбить неприятеля, но из первоначального расчета русского командования. «Полков­ник Толь являлся решительным сторонником глубокого построе­ния, т. е. занятия короткого фронта и сохранения сильных резер­вов, — свидетельствует Клаузевиц. — Автор также в этом пост­роении видит лучшее средство обеспечить переход от обороны к наступлению…Автор не раз беседовал на эту тему с полковником Толем, и он не сомневается, что русская армия под Бородино построилась, главным образом, по указаниям этого офицера»[56]. Однако не один Толь был приверженцем подобного боевого по­рядка. 25 августа 1812 г. главнокомандующий 2-й Западной ар­мии кн. П. И. Багратион отдал приказ войскам, заканчивающийся словами: «Резервы иметь сильные и сколько можно ближе к укреплениям как батарейным, так и полевым»[57]. Условия позиции, которую занимала его армия, заставляли военачальника предви­деть характер боя — ожесточенные штыковые схватки, исход которых может решить вовремя подоспевший резерв. Издержек подобного боевого построения — огромных потерь от артилле­рийского огня — по-видимому, не всегда удавалось избежать. Клаузевиц по этому же поводу заметил: «По нашему мнению, поле сражения должно было иметь большую пространственную глуби­ну, то есть кавалерию и резервы следовало отодвинуть глубже назад»[58]. Справедливо будет заметить, что бои у деревни Семе­новское вряд ли представляли подобную возможность.

Огромные потери, понесенные войсками 2-й армии, явились следствием не только «беспримерного по тесноте и глубине боевого построения». Их можно объяснить смещением центральной группировки неприятельских войск под командованием Нея впра­во. Эта оплошность «храбрейшего из храбрых», давно замеченная французскими историками и даже явившаяся причиной дуэли между Сегюром и Гурго, долгое время оставалась вне поля зрения оте­чественных историков. Именно в этом содержится частичное оправдание Кутузова в его промедлении с оказанием помощи левому крылу. В сочинении Пеле, по праву признаваемом по сей день наиболее основательным, отмечалось: «…Едва голова третье­го корпуса спустилась в овраг, как неукротимый воин кидается вправо, куда призывает его сильная пальба, где он замечает неко­торое колебание в войсках первого корпуса»[59]. По замыслу На­полеона он должен был составить центр баталии и ворваться в Семеновское. Успех битвы зависел именно от этого. В книге В. Н. Земцова говорится следующее: «Обращает на себя внима­ние дискуссия в отечественной литературе, начатая недавно Л.Л. Ивченко и А. И. Поповым. Если Ивченко высказала пред­положение о том, что главный удар Наполеон направил в район между Курганной высотой и д. Семеновское, то Попов пришел к выводу о главном ударе французской армии на широком про­странстве от Колочи до Утицкого леса»[60]. Со своей стороны заметим, что вряд ли можно назвать нашим предположением то, что явствует из действий неприятельской стороны и отражено во французской историографии. Примером может служить статья Ж. Гарнье в «Ditionnaire Napoléon» (1989). По мнению автора статьи, местность вдоль Семеновского оврага являлась центром линии, занимаемой русскими войсками[61]. С одной стороны она ограничивалась Большим редутом, с другой — Семеновскими высотами. Гарнье полагает, что Багратионовы флеши были со­оружены на Семеновских высотах и также входили в «центр линии». «Центром командовал Багратион (корпуса Раевского и Бороздина), — пишет Гарнье — Левое крыло было образовано корпусом Тучкова»[62]. В силу убеждений, вынесенных из француз­ских источников, Гарнье полагает, что и Даву, и Ней атаковали именно центр позиции — деревню Семеновское, где предполага­лось нанести главный удар, прорвав фронт. Этому способствовали войска Богарнэ слева, и Понятовский справа, который, по мнению

автора, не справился с задачей. С 6 до 10 часов битва велась вокруг деревни Семеновское, считает Гарнье. Багратион же был смертельно ранен при попытке отразить атаку Даву, Нея и Мюрата, рвавшихся к Большому редуту при поддержке войск Богарне. Каким бы причудливым ни показалось это описание событий на левом фланге, что бы ни являлось, по мысли Ж. Гарнье, центром нашей линии, где бы ни находились, по его убеждению, флеши, но место, где планировалось нанести главный удар, во французских сочинениях обозначается четко.

Таким же очевидным является «самоуправство» Нея, которое нередко проявлялось им и в других сражениях, и также не всегда имело положительный результат. Если А. И. Попов определяет направление атаки маршала из «учета задач, возложенных на со­седей по фронту», то мы можем подтвердить свои выводы, проана­лизировав ситуацию в ходе сражения. «…Между нами и вице-королем оставалось незанятым очень значительное простран­ство, — констатировал Рот фон Шрекенштайн. Самодеятельность Нея здесь налицо»[63]. Он пытался «одним ударом поразить двой­ную цель: взять флеши и ворваться в деревню Семеновское»[64]. Захватив флеши совместно с войсками Даву («дивизии Компана и Ледрю…вошли, смешавшись, в одну флешь»), Ней попытался взять Семеновское, но был отбит. Честь отражения этой атаки по праву принадлежит «красе и гордости Российской армии» князю П. И. Багратиону. В отличие от Нея его «экспромт» был удач­ным. Он правильно оценил угрозу, нависшую именно над левым крылом. Трижды, по воспоминаниям М.С. Вистицкого, обратив­шись к Кутузову за помощью и поняв, что резервы не успевают к нему в нужное время, «второй главнокомандующий» успел скон­центрировать и стянуть к левому флангу все наличествующие по­близости войска, несмотря на их подчиненность. Кроме его соб­ственного частного резерва — 2-й кирасирской и 2-й гренадер­ской дивизий, к Семеновскому подошли 8 батальонов 7-го пех. корпуса Раевского, полки гвардии, кирасирская бригада Борозди­на 2-го, 3-я пех. дивизия, 1-я сводно-гренадерская бригада. В результате Ней был выбит из Семеновского, вследствие чего не удалась попытка Евг. Богарне захватить батарею Раевского. «Линия армии не была прорвана, и ее левый фланг был только осажен назад», — писал Э.Ф. Сен — При[65]. Потери, понесенные французами, были непомерно и неоправданно высоки.

Результат битвы вполне оправдывал ожидания М. И. Кутузова как Главнокомандующего. Один из героев сражения М. С. Воронцов позднее писал в воспоминаниях: «По поводу Бородина я всегда думал, что у нас и других никогда не оценивали верно это ужаснейшее и кровопролитнейшее сражение новейших времен; то не была победа, как об этом донесли в первое время в Петербурге, оно не было поражением, потому что, кроме занятия Москвы, ко­торого задолго следовало ожидать, все его последствия были нам благоприятны; воистину оно было могилой французской пехоты, которая с первых годов революции насчитывала десять успехов на одно поражение, и во всех отношениях изменила политическое положение Европы»[66].

ПРИМЕЧАНИЯ

 


[1] Богданович М.И. История Отечественной войны по достоверным источникам. СПб., 1860. Т. 2. С. 174

[2] Попов А. И. Бородинское сражение (боевые действия на северном фланге). Самара, 1995. С.3.

[3] Бородинское сражение. Извлечение из записок генерала Пеле о русской войне 1812 года // Издание ИО ИДР. М., 1872. С.  60.

[4] Россия первой половины XIX века глазами иностранцев. Л., 1991. С. 141.

[5] Цит. по: Кавтарадзе А. Г. Генерал А. П. Ермолов. Тула, 1977. С. 41.

[6] Бородино. Документы, письма, воспоминания. М., 1962. С.  359.

[7] Там же. С. 384.

[8] Фельдмаршал Кутузов. М., 1995. С. 380. Там же. С. 168.

[9]Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. М., 1991. С. 42.

[10] Фельдмаршал Кутузов. С. 178.

[11] Там же. С. 363.

[12] Бородино. Документы… С. 384.

[13] Там же. С. 95, 96.

[14] Ермолов А. П. Записки. М., 1991. С. 197.

[15] Бородино. Документы… С. 102.

[16] Беннигсен Л.Л. Записки о войне с Наполеоном 1807 года. СПб., 1900. С. 152. 

[17] Труды ИРВИО. Т. VI. кн. 2. СПб., 1912. С. 10.

[18] Там же. С. 4-5.

[19] Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современник СПб., 1882. С. 97.

[20] Толь К, Ф. Описание битвы при селе Бородине. СПб., 1839. С.

[21] Воспоминания Евг. Вюртембергского о кампании 1812 года в России // Военный журнал. 1848, №1. С. 53.

[22] Бородино. Документы… С. 383.

[23] Клаузевиц К. 1812 год. М., 1937. С. 87.

[24] Сегюр Ф. Бородинское сражение. Киев, 1901. С. 17.

[25] Колюбакин Б. М. 1812 год. Бородинское сражение 26 августа Русская старина. 1912. Кн.З, №8. С. 265.

[26] Ермолов А.П. Указ. соч. С. 186.

[27] Бородинское сражение… С. 93.

[28] Там же. С. 82.

[29] Там же. С. 71-72.

[30] Бородино. Документы… С. 109—110.

[31] Ермолов А. П. Указ. соч. С. 197.

[32] Бородино. Документы… С. 331.

[33] Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вильно, 1900. С. 14—15

[34] Клаузевиц К. Указ. соч. С. 75.

[35] Харкевич В. Указ. соч. С. 16.

[36] Там же. С. 17.

[37] Там же.

[38] Ермолов А. П. Указ. соч. С. 190.

[39] Попов А. И. «Засадный отряд» Н. А. Тучкова. (Сомнение в с видном, или апология Беннигсена) // Отечественная война 1812 г (Источники. Памятники. Проблемы: Материалы VII науч. конф. Бородино, 1998. С. 122-142.

[40] Липранди И. П. Материалы для истории Отечественной войны 1812 года. СПб., 1867.

[41] Колюбакин Б. М. Указ. соч. С. 262.

[42] Земцов В. Н. Битва при Москве-реке. М., 1999. С. 57.

[43] Паскевич И. Ф. Походные записки. 1812 год в воспоминав современников. М., 1995. С. 101.

[44] Харкевич В. Указ. соч. С. 150.

[45] Россия первой половины XIX века… С. 155.

[46] РГВИА. Ф. ВУА, д.3561, л. 23-26об.

[47] Попов А. И. Бородинское сражение… С. 14.

[48] Харкевич В. Указ. соч. С. 150-151.

[49] Липранди И.П. Указ. соч. С. 20.

[50] Там же. С. 51.

[51] Ермолов А. П. Указ. соч. С. 187.

[52] Бородино. Документы… С. 338.

[53] Там же.

[54] Там же. С. 371.

[55] Клаузевиц К. Указ. соч. С. 89.

[56] Там же.

[57] Бородино. Документы. С. 91.

[58] Клаузевиц К. Указ. соч. С. 89.

[59] Бородинское сражение… С. 75.

[60] Земцов В. Н. Указ. соч. С. 197.

[61] Dictionnaire Napoleon. Paris. 1989. P. 269-270.

[62] Ibid. P.269.

[63] Цит. по: Попов А. И. Меж двух «вулканов»…  Самара, 1997. С. 16.

[64] Ивченко Л.Л. Боевые действия у деревни Семеновское // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы науч. конф. Бородино, 1993. С. 31.

[65] Харкевич В. И. Указ. соч. С. 168.

[66] Там же. С. 200.