А. А. Филиппова

                                                                            Рассказы о пожаре Москвы, о

                                                                            Бородинском сражении, о Березине,

                                                                            о взятии Парижа были моею

                                                                            колыбельной песнею, детскими

                                                                            сказками, моей Иллиадой и Одиссеей.

А.И. Герцен

Одной из главных миссий музея является возрождение истори­ческой памяти и воспитание чувства гордости за подвиги предков.

Одной из основных задач в научно-исследовательской и экспозиционно-выставочной работе Государственного историко-куль­турного и природного музея-заповедника А.С. Грибоедова «Хмелита» является поиск, изучение и представление такого локаль­ного материала, который помогает отразить связь территории музея-заповедника с событиями и явлениями национального мас­штаба. К таким событиям относится Отечественная война 1812 года. Воспоминания современников, также как их письма и днев­ники, являются одним из лучших, а иногда и единственным, спо­собом, передающим впечатления обычных людей о важнейших периодах и отдельных эпизодах ушедшей жизни.

Многие из смоленских дворян, уединившись в своих родовых гнездах, хранили свои письма, вели дневники и семейную хрони­ку на протяжении всей своей жизни, предавались воспоминани­ям. Некоторые из них позже были опубликованы в дореволюци­онных журналах. Являясь библиографической редкостью, они стали ценным источником по истории и культуре не только смоленско­го края[1]. До сих пор они чаще всего привлекают к себе внимание исследователей только одной своей стороной: из статьи в статью, из книги в книгу переходят рассказы о знакомстве и родстве ме­муаристов с выдающимися личностями, характеризуя дворянс­кий быт «золотого века» русской усадьбы.

Между тем во всех воспоминаниях смолян, написанных в XIX -начале XX в., так или иначе отразились события Отечественной войны 1812 года, которые разделили эпоху на время «до» и «пос­ле» войны с Наполеоном. Они составили настоящую хронику тревожных дней Смоленской губернии в 1812 г.

Воспоминания смолян помогают увидеть эти событии глазами разных лиц: тех, кто непосредственно принимал участие в боевых действиях в составе русской армии; тех, кому пришлось в разном возрасте оставить свои родовые усадьбы и переместиться в сосед­ние губернии; и тех, кто родился позже и знал о войне по расска­зам старшего поколения.

Обширное родство и свойство Грибоедовых в Смоленской гу­бернии позволяют привлечь многочисленные мемуарные и эпис­толярные источники в качестве документальных материалов. Осо­бый интерес представляют «мемуаристы из народа», например хмелитский крепостной Прокоп, воспоминания которого до сих пор в полном объеме не опубликованы. Небольшие отрывки этих воспоминаний хорошо известны по книге Н.Э. Волкова-Муром­цева «Юность от Вязьмы до Феодоссии», использовавшего запи­си своего отца В.А. Волкова[2].

В 1912 г. Владимир Александрович Волков, уездный предво­дитель Вяземского дворянства, был одним из организаторов, а затем членом Комитета по увековечению памяти Отечественной войны 1812 года. Собирая различные сведения о событиях, про­исходивших сто лет назад, он особенно внимательно подошел к свидетельствам местных жителей — очевидцев, тщательно прове­ряя всю полученную информацию. Составленные им и перепи­санные рукой его сына записи хранятся ныне в архиве музея-заповедника «Хмелита». Фрагменты из них, дополняющие карти­ну наполеоновского нашествия, публикуются нами впервые[3].

Довоенная усадебная жизнь для большинства дворян Смолен­ской губернии протекала по традициям того времени: отучив­шись и отслужив, они возвращались в свои поместья, обзаводи­лись семьей, строили свое гнездо, занимались хозяйством и вос­питывали детей.

Летом в усадьбы съезжались московские родные, знакомые и соседи, по воскресеньям и праздничным дням толпились в пара­дных залах офицеры полков, квартировавших в губернском и уез­дных городах, устраивались импровизированные театры на возду­хе, «была славная музыка, были танцы и по всей форме бал». И огромная комета 1811 г. для многих «была только великолепною диковинкою», на которую любовались по ночам.[4]

«При объявлении войны с Бонапартом, брат Яков поступил в казаки, — вспоминала дворянка ельнинского уезда М. Николева, называвшая себя кузиной А. С. Грибоедова. — Все, что мыслило, заколыхалось для борьбы на жизнь и смерть с завоевателем; все двинулось на битву, а кто того не мог, тот иначе принимал учас­тие в обороне. Отец, будучи почти уже слеп, пек сухари для вой­ска и бесплатно доставлял их в Комиссариат, а мать и сестры принялись за корпию»[5].

Когда первые русские военные отряды уже подходили к Смо­ленску, мирные жители никак не могли в это поверить: «…много говорили про Наполеона, он, говорили, хотел Москву нашу взять, но мы не думали, что он до нас дойдет»[6].

В начале августа 1812 г. в уездах, расположенных восточнее Смоленска, свои чередом шла уборка ржи, реляции из «Московских ведомостей» обсуждались всей округой, многие молодые крестьяне поступили в милицию. При начавшемся усиленном наборе рекрут, «отцы и матери с плачем и воем» провожали их; «…кое-где проскакивали партии казаков… Слухи носились раз­ные: там показались мародеры («мародиры», как называл их на­род); тут ограбили, убили кое-кого; были люди, возбуждавшие народ к бунту; советовали бросить полевую работу, избив своих помещиков; но все это были слухи»[7].

Тем не менее «…враг с невероятной скоростью приближался к воротам Смоленска. При его приближении все бежало; мы вы­нуждены были уехать и расстаться с отцом, который мог решить­ся покинуть свое любимое обиталище только в случае крайней необходимости. Преисполненные горем и страхом за судьбу до­рогого отца, предвидя в будущем одни беды и нищету, мы поки­дали родной кров, который не надеялись более увидеть», — вспо­минала дальняя родственница Грибоедовых А. И. Колечицкая, дочь И.Б.Лыкошина, владельца усадьбы Казулино Вяземского уезда[8].

О Хмелите старик Прокоп рассказывал: «Не то в конце июля, не то в начале августа баре наши стали «паковаться», то что обык­новенно делали только поздней осенью, и уехали в Москву, взяв с собой кого могли из наших»[9].

Покидая родные места, в спешке готовили экипажи, зачастую чем попало наполняли сундуки, оставляя в усадьбах предметы искусства, фамильные портреты, старинную церковную утварь. По дороге теряли поклажу, лишались лучших лошадей с домаш­них конезаводов, часто не хватало провианта. Тем не менее мно­гие, кто уезжал из дома в детском или юношеском возрасте, пред­ставляли себя путешественниками или «маленькими эмигранта­ми» из популярных французских романов, рисуя в своем вообра­жении «благородные и опасные поступки», которые они совершат. А. И. Колечицкая писала: «Но я с сожалением думала о своей комнатке в Казулине, которую я тщательно заперла, оставив за­писочку господам французам: я умоляла их ради их всем извест­ной вежливости воздержаться от разорения моего небольшого имущества…»[10]

Воспоминания И.С. Жиркевича, участника Отечественной вой­ны 1812 года и потомственного смоленского дворянина, содержат многочисленные подробности смоленского периода отступления нашей армии: ссоры М. Б. Барклая де Толли с П.И. Багратионом из-за противоречивых сведений лазутчиков и потери французов из виду, беспрестанные марши и контр-марши по дороге на Рудню через дер. Шеломец, за что солдаты прозвали их «ошеломелыми», о том, что армиям, две недели стоявшим у Смоленска лицом к Петербургу, в начале боя 3-4 августа пришлось драться, повер­нувшись на своей оси.

Под пером старого ветерана разворачивается широкая панора­ма битвы за Смоленск и вырисовывается «хладнокровный» и бес­страстный образ М.В. Барклая де Толли при сдаче и пожаре го­рода. Упоминает И.С. Жиркевич и об одной из самых важных ошибок за всю кампанию, когда под Дорогобужем армию распо­ложили тылом к французам, а лицом к Москве[11].

Смоленское дворянство почти все к этому времени выехало в ближайшие губернии. Николевы на первых порах остановились у родных под Тулой, здесь же пережили войну Хомяковы. Лыкошины уехали в Орловскую губернию, где жили в ближайшем со­седстве со своими родственниками Якушкиными. На Харьковщину временно перебрались Нахимовы, в Нижний Новгород — Ба­рышниковы и Колечицкие.

Во Владимирскую губернию переселилась вся грибоедовская родня. Хмелита была оставлена на доверенных слуг. Старик Прокоп вспоминал: «После обеда вдруг из-за парка появилось пять всадни­ков, мы все думали «наши», а подъехали — по-русски не говорят. А тут человек сто за ними из-за парка выехали. Что-то бормочат. Кто в деревню пошли, кто к дворцу… Много их было, весь дворец наби­ли, а сено из сараев наших стали солдаты таскать. А нас не трогали, только в деревне сено крали, да костры развели, варят что-то. Мы все притаились, ничего сделать не могли. Ночью все костры горели, а в дворце вес комнаты освещены, да шумели там здорово… да обоз за ними пришел, палатки по парку разбили, а на утро на рассвете трубачи заиграли… и к обеду никого не было»[12].

Родство и свойство, всегда по-особому ценившееся среди смо­ленских жителей, еще ярче проявилось во время разорения, бег­ства, тревоги за своих родных, находившихся на занятой францу­зами территории или в действующей армии.

В каждой семье против неприятеля сражались отцы, сыновья, старшие братья. У М, Никелевой родных и двоюродных братьев находилось в русской армии 8 человек, у А. Колечицкой — род­ные братья Владимир и Александр, и двоюродный — «милый Якушкин», и у всех множество дальних родственников и знакомых-смолян: Колечицкие, Рачинские, Глинки, Вонлярлярскис, Керны, Бунаковы, Храповицкие. Грустные известия и волнения за них «причиняли живую боль».

Тревога за родных и знакомых постоянно звучит и в письмах русских солдат и офицеров. Так, П.П. Колечицкий, уроженец Краснинского  уезда Смоленской губернии, писал матери в ок­тябре 1812 г.: «… сию пору не знаем наверное, где вы находитесь, а слышали от братца Сергея Николаевича Глинки, что вы изволи­ли будто уехать в Нижний Новгород»[13].

Зачастую в армии смоляне служили в одном полку, искали встреч друг с другом, узнавали новости о земляках.

Брат А.И. Колечицкой Александр в 1813 г. служил у своего родственника полковника Б.А. Полуектова. Позже, во время от­ступления при Бауцене, А.И. Лыкошин попал в плен. Его родной брат Владимир узнал все подробности об этом событии под Теплицем в Богемии, «…в Семеновском полку от нашего Якушкина, которого нашел в палатке одной с двумя Чаадаевыми и князем Щербатовым — нашими добрыми университетскими товарищами»[14].

Многие из дворян, во время нашествия неприятеля, укрыва­лись в Вельском уезде, который находился далеко от линии дви­жения французов и не подвергался нашествию врага. Среди них — Н. Энгельгардт и П. Лыкошин, оставшийся по воле родителей для присмотра за Смоленскими имениями; «прекрасный молодой человек, был убит в 1812 году взбунтовавшимися крестьянами»[15]. Оставались в своих имениях дворяне Сычевского и Вяземского уездов, среди которых С.А. Хомяков, отец будущего известного писателя и славянофила А.С. Хомякова, И.Б. Лыкошин и другие.

Для охраны своих усадеб хозяева часто создавали небольшие отряды, составленные в основном из дворовых людей, некоторые из этих небольших групп позже стали многочисленными соеди­нениями, включившимися в партизанское движение. Такие отря­ды действовали в Казулине Лыкошиных, Богородицком Белки­ных, в имениях дворян Лесли, П. и С. Храповицких. Ф. Брещинского, Л. Каленова и др.[16] В окрестностях грибоедовской Хмелиты действовали отряды Бегичева и Повалишина, которые были владельцами усадеб в Вяземском уезде «за Днепром». Современ­ник вспоминал о посещении Хмелиты партизанами: «Кроме Бе­гичева еще отрад был Повалишина, тоже и сейчас за Днепром живет. Ну он к нам только раз заходил, все ближе к дороге на Смоленск действовал. Наших шесть человек у Бегичева были»[17]. Из документов известны имена крестьян помещиком Грибоедо­вых, участвовавших в партизанском движении: Петр Иванов, Анисим Максимов, Прохор Семенов, Степан Филиппов, Василий Ефремов и Павел Савельев, который особенно отличился в стыч­ках с неприятелем. «Савельев командовал особым отрядом и по­давал другим собою пример в мужестве»[18].

Л.Н. Энгельгардт вспоминал: «Оставались родственник мой П.И. Энгельгардт и Шубин, из побуждения, чтобы вредить не­приятелю. Когда они были французами схвачены и принуждаемы присягнуть Наполеону, то за отрицание от сего были расстреля­ны, жены их за верность мужей государем были щедро награжде­ны»[19]. С этой же целью оставались в Сычевском уезде Н.М. Нахи­мов и С.М. Нахимов (отец будущего адмирала), где под их руко­водством партизанское движение приобрело особенно сильный размах. В одном из своих рапортов Н.М. Нахимов сообщал: «…с 19 числа августа по 25 октября убито нашими 1760 человек, в том числе штаб — и обер-офицеров — 6, в плен взято — 1009…С нашей стороны крестьян убито — 97, ранено — 277 человек. Оставшиеся ружья от неприятеля розданы участвующим крестьянам»[20].

Сразу после освобождения губернии смоленские жители стали возвращаться к родным пепелищам. Чаще всего первым ехал кто-то один. «Приятные известия о победах узнал я в Москве, в про­езде к отцу моему, в Смоленскую губернию… — писал Л.Н. Энгельгардт, — по Смоленской дороге только что начали выстраи­ваться некоторые деревни. В Московской губернии все убитые тела были сожжены, а в Смоленской до самого города не надобно было спрашивать о дороге, а следовать по большим могилам, бывшим по обеим сторонам в самом близком расстоянии одна от другой. Города Гжатск, Вязьма, Дорогобуж и самый Смоленск представляли печальное зрелище; стена в Смоленске во многих местах подорвана»[21].

В дворянских усадьбах царило запустение как в домах, так и в церквах, и в хозяйстве. Поля и луга были вытоптаны, постройки сожжены или разграблены, в некоторых местах оказались выруб­ленными заказные леса. Во многих имениях все было разрушено самими крестьянами. М.С. Николева писала о возвращении в имение: «Тут мы узнали, что едва выехали мы из усадьбы, как крестьяне начали сходиться к дому, а дворовые, напротив, разбе­жались….Ранее появления французов разбушевались крестьяне, требуя от Гульчииского (управляющий Никелевых. — А. Ф.) вина, так как у отца был небольшой винокуренный завод. Гульчинский струсил, отворил подвал, сам пил с крестьянами, пока они все не свалились с ног и не полегли вповалку, а выспавшись пошли грабить дом, ломать и забирать, что могли»[22].

В 1813 г., когда в разных уездах губернии поля остались неза­сеянными, многим дворянам пришлось заложить свои имения, и несмотря на помощь родных, их семьи никогда уже не смогли освободиться от задолженностей. Дорогобужский помещик Н.М. Колечицкий, пославший в 1812 г. в военную службу троих сыно­вей и пожертвовавший для армии 3000 четвертей хлеба, исполнял за неимущих дворян все установленные повинности (до 2000 руб.), пока не разорился сам. Совершенно было разорено мелкопомес­тное дворянство[23].

Грибоедовская Хмелита не вошла в список усадеб, понесших урон от французов, составленный смоленским предводителем дворянства С.И. Лесли. Но из писем владельца имения А.Ф. Гри­боедова (дяди писателя) очевидно, что в 1813-1815 гг. постоян­ные долги вынуждают его некоторое время скрываться сразу от семи кредиторов[24]. Воспоминания старика Прокопа содержат не­мало подробностей о пребывании в Хмелите на постое наполео­новской кавалерии во главе с Мюратом во время отступления русской армии, о бое с французами у деревни Барсуки партизан Бегичева при бегстве Наполеона из России, а об уроне, нанесен­ном в Хмелите французами, он говорил следующее: «Много у нас тут кур украли да коров много зарезали… во дворце немало поло­мали и в деревне тоже, много раскрыли сена да жнивья и деревь­ев в парке много порубили»[25]. Многие дворянские дома в уездах Смоленской губернии сохранились благодаря присутствию хозяев в имениях во время оккупации.

Воспоминания жителей Смоленской губернии содержат нема­ло подробностей, подтверждающихся документами, о разорении и разграблении французами православных церквей. Но бывали и курьезные случаи. М.С. Николева писала, что священник П.С. Белогорский сумел спасти усадебную церковь Никелевых от ра­зорения тем, что от страха упомянул во время службы Наполеона в момент присутствия там солдат неприятельской армии. «До са­мой смерти отец Петр совестился, что вынужден был помянуть Наполеона и только утешался соображением, что иначе, может быть не уцелел бы храм»[26].

Отечественная война 1812 года стала для смоленских дворян переломом «как в материальном, так и в духовном смысле». На­дежды многих дворян и крепостных — участников войны на сво­боду и отмену рабства не оправдались. Впоследствии М.А. Бесту­жев писал: «Мы были дети 1812 года». Страшное известие о со­бытиях декабрьского восстания «потрясло и разбило спокойствие» всех смолян. Среди декабристов у каждого из смолян были род­ные и знакомые, казни и аресты которых тяжело отозвались во многих семействах в Смоленской губернии.

Но, несмотря на это, вспоминала М.С. Николева, когда Нико­лай 1, вскоре «по усмирении бунта… делал большой смотр под Вязьмой» и смотр этот должен был  «напоминать бывшее там в 1812-м году сражение…», «съезд зрителей был так велик, что не­большой сравнительно город Вязьма был переполнен»[27]. К сожа­лению, мемуаристка не упоминает дату этой, по-видимому, первой в истории «реконструкции» сражения русских с французами.

Сохранились также свидетельства современников о пожалова­нии Николаем 1 в мае 1848 г, и дар городу Вязьме копии с картины мюнхенского художника Гесса, изображающую сражение при Вязьме. Копия была написана художником Васильевым, из Мос­квы для картины выписали «великолепную золоченую раму, ук­рашенную императорскою короною, российским гербом и во­енными трофеями». Торжества по случаю открытия специального зала городской думы, где было решено поместить картину, про­ходили в городе в канун Рождества при многочисленном скопле­нии людей, несмотря па жестокий мороз[28].

Память о событиях Отечественной войны 1812 гола сохраня­лась в семейных преданиях и фольклоре. Для усадебных библио­тек приобретались и бережно хранились томики с произведения­ми поэтов и писателей, воспевающих силу и славу россов. На приемах и балах в дворянских имениях необыкновенной попу­лярностью стали пользоваться «фронтовые» офицеры.

Обязательным украшением интерьеров кабинетов и гостиных стали изображения Кутузова и героев войны 1812 года, силуэтные изображения и копии с медальонов Ф. Толстого, не исчезла мода иметь в доме бюсты Наполеона и М.И. Кутузова. По свидетель­ствам потомков из рода Нахимовых, в семье Н.М. Нахимова из поколения в поколение переходил портрет М.И. Кутузова. Из патриотических соображений портреты родственников — героев войны 1812 года заказывались и копировались многочисленными владельцами усадеб для своих домашних гостиных.

Дворянские и крестьянские дети заслушивались рассказами участников войны с французами, с интересом разглядывая их военную форму и боевые награды. Мемуарист, состоявший в от­даленном родстве с П.П. Колечицким и называвший его «дедуш­кой», сохранил в памяти живые черты «полковника-преображенца старых времен», который увлеченно производил «батальонное ученье целой толпы крестьянских мальчиков», а иногда, вспоми­ная свою военную службу, «рассказывал некоторые случаи из нее и один раз при этом приказал принести целую кучу сохранявших­ся бережно его прежних мундиров. В числе их находился сюртук с пробитою пулею полою, во время Бородинского сражения…»[29]

Скупые упоминания мемуаристов дают возможность подтвер­дить архивные данные о судьбах иностранцев, как переселивших­ся в Россию в начале XIX в., так и французских военнопленных, а также тех, кто помогал французам. Возвратился к Никелевым управляющий имением Гульчинский, который «под предлогом необходимости показывать дорогу врагу (к чему его, как он гово­рил, принуждали) бросил жену и детей и ушел со своей любовни­цей, сделавшейся маркитанткой у врагов и затем пропавшей». В Хмелите остался раненый француз, взятый в дом Грибоедовых камердинером. Пленные часто занимали на службе в усадьбах места домашних лекарей и учителей, держали мельницы и ремес­ленные мастерские. Бесспорно, это свидетельствует о великоду­шии русского народа-победителя, на которое иностранцы отве­тили «доверием и благодарностью, трудясь в меру сил на благо России»[30].

Необыкновенно возрос интерес к событиям Отечественной войны 1812 года в год 100-летнего юбилея этого знаменательного события в жизни России. В Смоленске и уездных городах созда­вались комитеты по увековечению памяти 1812 года, активно со­бирались и издавались архивные, мемуарные и фольклорные материалы о событиях минувшей войны, в городах были установ­лены первые памятники[31].

В Вязьме памятником войны 1812 года была объявлена Богородицкая церковь, находящаяся на Торговой площади, где 22 октября 1812 гола произошло Вяземское сражение. Вскоре в Вязьме стал функционировать первый на Смоленщине музей 1812 года.

А.И. Колечицкая, начиная свои воспоминания в 1820 г., писа­ла: «Мы живем в замечательное время, в моей памяти еще свежи великие происшествия 1812 и следующих годов Отечественной войны»[32]. Смоляне, адресуя свои мемуары в основном своим де­тям и внукам, не предполагали как долго и гулко будет звучать эхо Отечественной войны 1812 года.

В гол 190-летия этого знаменательного исторического события все активнее стали изучаться судьбы русской провинции в кон­тексте войны 1812 гола. Особенно важным представляете» изуче­ние и возвращение в научный оборот локального материала, в том числе имен, судеб и свидетельств обыкновенных смоленских жителей, на долю которых досталась вся тяжесть войны. В отли­чие от знаменитых современников их редко вспоминают, но они являются не только историческим фоном для известных личнос­тей, героев войны 1812 гола, но и той средой, с которой эти герои были непосредственно связаны и из которой многие вышли.

Эпистолярные и мемуарные источники дают возможность не­посредственного переживания и сопереживания, воссоздавая кар­тину героического прошлого, осуществляя духовную связь между прошлым и настоящим, приближая это прошлое к нам, и в этом их ценность

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 


[1] Среди них воспоминания ельнинской помещицы М. Николевой (Черты старинною дворянскою быта) // Рус. архив. 1893. № 9 — 10); краснинского помещика М. Шаховского («Воспоминания доживаю­щего свой век смоленского дворянина»; были опубликованы анонимно); воспоминания Л. Энгельградта «Записки о моей жизни» (М., 1868; переизданы в 1997 г.); записки владельца усадьбы Морево Н. Повало — Швейковского помогли А.С. Пушкину в его работе над «Историей Пугачевского бунта»; многотомная семейная хроника В. Лыкошина и его родных сестер А. Колечицкой и М. Рачинекой из имения Казулина стали ценным источником о детстве и юности А.С. Грибоедова и И.Д. Якушкина, эти воспоминания в разное время публиковались ча­стично: Пиксанов Н.К. Грибоедов и старое барство. М., 1926; Он же. Грибоедов: Исследования и характеристики. Л., 1934; Колечицкая А. И. Мои записки от 1820-го года //Лица: Биографический альманах. М.; Л., 1995: обстоятельные письма С. Салтыковой (и замужестве Дель­виг) из усадьбы Крашнево послужили Б.Л. Модзалевскому источни­ком для создания книги «Роман декабриста Каховского» (Л., 1926). Этот перечень можно продолжить.

[2]  Волков-Муромцев Н.В. Юность: От Вязьмы до Феодосии. М.., 1997.

[3]  Воспоминания хмелитского крепостного Прокопа // Архив му­зея-заповедника «Хмелита». ГМЗХ КП-1770. Здесь и далее воспоми­нания Прокопа цитируются по этому источнику.

[4]  Колечицкая А. И. Указ. соч. С. 293.

[5]  Николева М. Указ. соч. С. 129

[6]  ГМЗХ КП-1770. С. 10.

[7]  Николева М. Указ. соч. С. 131.

[8]  Колечицкая А. И. Указ. соч. С. 324.

[9]  ГМЗХ КП-1770. С. 9-10.

[10] Колечицкая А. И. Указ. соч. С. 324

[11] Жиркевич А. И. С. Жиркевич И его воспоминания о Смоленске. Смоленск, 1904. Второе, факсимильное, издание вышло в Смоленске в 2001 г.

[12] ГМЗХ КП-1770. С. 10-12.

[13] Лица. Биографический альманах. С. 330.

[14] РГАЛИ.Ф. 1337. Оп. 1. Ед. хр. 143. Л. 29об.; Балунова Н.П. Усадьба Хмелита и хмелитское окружение семьи Грибоедовых // Проблемы творчества А.С. Грибоедова. Смоленск, 1994. С. 253—262.

[15] Пиксанов Н.К. Указ. соч. С. 65.

[16] Смоленская старина.  Вып. 2:  1812-1912. Юбилейное издание Смоленской ученой архивной комиссии / Под рад. П.В. Михайлова и Н.Н. Редкова. Смоленск, 1912;  Жириновский В.М. Отечественная вой­на в пределах Смоленской губернии. СПб., 1912; Народное ополчение в Отечественной войне 1812 г. М., 1962; Попов А.И. Партизаны и на­родная война в 1812 года // Отечественная война 1812 года: Источни­ки. Памятники. Проблемы, Можайск, 2000. С. 172-207.

[17] ГМЗХ КП-1770. С. 16-17.

[18] Список Сычевского уезда Смоленской губернии отличившихся в сражениях против неприятеля (1812 г.) // Центральный театральный музей им. Бахрушина; Медведева И.Н. Вступительная статья // Грибо­едов А.С. Соч. в стихах. М., 1964.; Лихачев Д.С., Фомичев С.А. Пусть будет Грибоедовский музей // Сов. культура. 1983. № 17.

[19] Дело о назначении пенсии семействам гг. Энгельгардта и Шуби­на, расстрелянных французами // Смоленская старина. 1912. Вып. 2. С. 78-125; Энгельгардт Л. Записки. М., 1997. С. 185.

[20] ГАСО: Рекламный проспект. Смоленск, 1995. С. 17.

[21] Энгельгардт Л. Указ. соч. С. 185.

[22] Николева М. Указ. соч. С. 139-140.

[23] Вороновский В.М. Указ. соч. С. 246; См. также воспоминания М. Николевой,  А. Колечицкой и др.

[24] Дело о взыскании с нет |А.Ф. Грибоедова) кредиторами денег // ИРЛИ. 10040/1; Тархова И.А. Грибоедовская усадьба Хмелита // А.С. Грибоедов: Материалы к биографии. Л., 1989. С. 58-59.

[25] ГМЗХ КП- 1770. С. 10-12.

[26] Николева М. Указ. соч. С. 140—141.

[27] Там же. С. 183-185.

[28] Русская старина. 1895 . № 8. С. 101-102.

[29] Памятная книжка Смоленской губернии на 1856 г.

[30] Николева М. Указ соч. С. 141.; Ермоленко Г. Французские военнопленные 1812 г. на Смоленщине // Край Смоленский. 2002. № 56. С. 26-33.

[31] Например, в 1912 г. вышло замечательная книга под рея. Е.Н. Клетневой «Отечественная война в преданиях и сказаниях Вяземско­го уезда», различные юбилейные издании; см. также: Комаров Д. Е. Вязь­ма и уезд в XIX в. Смоленск, 2000. С. 75-78.

[32] Колечицкая А. И. Указ. соч. С. 291.