В.Т. Козлов


 




НЕИЗВЕСТНЫЕ ПИСЬМА НАПОЛЕОНА ИЗ ФАМИЛЬНОГО АРХИВА



Письма Наполеона из фамильного архива автора настоящей статьи в своем исходном содержании (без купюр) есть все основания считать неизвестными широкой общественности. Это четыре письма 1796 г. любовного содержания молодого генерала Бонапарта, главнокоман­дующего Итальянской армией Жозефине Богарне (1763-1814).

Известно, что королева Гортензия (1783-1837), дочь Жозефины от брака с Богарне, владелица этих писем, опубликовала некоторые из них еще при жизни в сильно редуцированной форме, приняв ре­шение по крайней мере на столетний период придерживаться мо­ратория в публикации полной версии любовных писем Наполеона. Наследники пошли еще дальше: сделав купюры-подчистки в ориги­налах, удалив откровенно интимные, по их мнению, подробности, предоставляли за денежное вознаграждение для публикаций от­дельные письма. Купюры в любовных наполеоновских письмах под­твердил после 1914 г. Флери, начальник секретариата главы Дома Бонапартов принца Луи Наполеона (с 1914 г.), правнука Жерома, младшего брата Наполеона I, которому (Луи Наполеону) принадле­жат теперь пылкие письма Бонапарта1.

Ветвь Гортензии, после смерти ее сына Наполеона III в 1873 г., пресеклась. Четыре любовных письма (из них одно во фрагментах, возможно, черновых) были приобретены моим прадедом Павлом Алексеевичем Козловым, поэтом, музыкантом, переводчиком и кол­лекционером, когда он был в 1859-1860 гг. во Франции, вероятно, непосредственно у Жерома, бывшего сначала королем Вестфалии (1807-1814), а позднее графом Монфортом (с 1816 до своей смерти в 1860 г.). Либо П.А. Козлов мог купить эти письма у его сына принца Наполеона Жозефа (1822-1891) в своих последующих поездках в Па­риж, после 1871 г. Умер мой прадед также в 1891 г.


Таковы доводы в пользу того, что приводимые ниже любовные письма Бонапарта — Жозефине не купированы и отличаются от пу­бликуемых иногда автографических писем-реликвий, удовлетворяя потребности наполеоновской библиомании*.


Действительно, Наполеон превратился в литературного героя, эво­люционировав от романтического образа к реалистическому, меняя при этом образное измерение от легенды к мифу. У Достоевского На­полеон — «настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллио­на людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, а стало быть, и все разрешается». У Толстого события, светские разговоры, мысли героев (перекочевав­шие в головы будущих декабристов) развиваются под знаком явного и неявного присутствия Наполеона. Не остались индифферентными и композиторы. Бетховен вычеркивает посвящение Наполеону из Тре­тьей симфонии, зато Берлиоз пишет в 1835 г. «Кантату о 5-м мая». Арнольд Шенберг (1874-1951) в 1942 г. создает «Оду Наполеону», где уподобляет императора Гитлеру, к сожалению, не завершив ее фина­лом 1945 г. Роберт Шуман написал «Гренадеров» по стихотворению Гейне. П.И. Чайковский озвучил всколыхнувший русское общество «1812 год». Прокофьев в опере «Война и мир» продолжает шлифовать эпическую толстовскую грань этих событий…

* Библиомания — страсть к редким книгам, в данном случае к изданиям с наполеонов­ской тематикой. Хотя поражение при Седане знаменует закат мечты о династии «напо-леонидов», Франция через полтора десятка лет снова ждет своего «спасителя» с силь­ной властью, чтобы взять реванш за поражение. И к Наполеону возвращается былая слава: никогда еще издатели не выпускали такого количества книг и гравюр, посвящен­ных «спасителю», как в 1885-1914 гг.



В XX в. кинематограф (и ТВ) дали больше фильмов о Наполео­не и его времени, чем о Жанне д’Арк, Линкольне и Ленине, «вместе взятых»2. Неважно, был ли он объектом восхищения или нападок. Ни один род искусства не устоял перед субъектом, который, по словам О. де Бальзака) «мог все, потому что хотел всего». Он стал универ­сальным мифом: разрушителем феодализма — по Марксу, закомплек­сованным младшим ребенком в семье — по Фрейду, и оживляющим другие мифы, в том числе о наполеоновских женщинах3 (о фриволь­ной Жозефине, коварной Марии Луизе, трогательной Марии Валев-ской); о Талейране — князе дипломатов, о Фуше — основателе совре­менной полиции, об отставных военных и других, обреченных на скуку или плетение заговоров. Можно вспомнить «старого знакомого»

Р. Вильсона, сначала недоброжелателя Кутузова, при штабе которого по распоряжению Александра I он находился как агент английского влияния. Потом, уже в Париже в 1815 г., Вильсон превратился в за­говорщика, пытавшегося освободить арестованного после «100 дней» маршала Нея, враждебного правительству Людовика XVIII, привезен­ного во Францию именно англичанами. К этой теме относится сын На­полеона, снедаемый чахоткой Орленок, образ которого в литературной романистике метаморфизировался в «Даму с камелиями». И наконец, мысли о Революции, высказанные Наполеоном или ему приписанные, но работающие на наполеоновскую легенду в книге «Мемориал Святой Елены», опубликованной в 1823 г. Лас Казом, растянувшим якобы рево­люционные события от взятия Бастилии до победы под Аустерлицем.

Конечно, пребывание Наполеона на о-ве Святой Елены в основном вызвало сочувствие к страдальцу-мученику императору, хотя это был жалкий отшельнический финал эгоистических претензий претенден­та на мировое господство.

Наполеоновскую легенду стали творить газеты, начиная с Первой итальянской кампании 1796 г., что сделало для него (ни для кого дру­гого) возможным оставление в Египте своей армии.


В последние годы правления Директории снижение жизненного уровня, затронувшее все слои населения, сводит на нет усилия по стабилизации экономики. Безудержная эмиссия привела к тому, что в 1796 г. затраты на печатание ассигнаций превысили стоимость са­мих бумажных денег…

* Еще она помогла Бонапарту решить экипировочные заботы (в том числе, получить форменные штаны), которые преодолеть ему казалось невозможным делом: он в резер­ве, сукно же выдается лишь тем офицерам, кто в строю, и т.д. Не простил ей будущий император не только эти «штаны», обзаведение которыми с ее помощью она оповести­ла многолюдную гостиную, но и то, что Матерь Термидорианская расхохоталась ему в лицо, когда он сделал ей предложение: развестись с толстосумом мужем и выйти за­муж за голодранца Наполеона.


В этом же, 1796 г., кроме получения Наполеоном главного коман­дования над Итальянской армией, произошли события, на первый взгляд, личного характера, которые с полным правом можно назвать знаковыми в жизни Бонапарта. Это — встреча с креолкой Розой Жозе­финой (второе имя у нее закрепилось уже при Наполеоне) в салоне Те-резии Тальен, которая, скажет он потом на Святой Елене, «была тогда умопомрачительно хороша»*. Муж Терезии был, наряду с Баррасом, одним из заправил переворота 9-го термидора, сбросившего режим Робеспьера 27 июля 1794 г. Баррас был когда-то младшим лейтенан­том колониальных войск при Луи XVI. Теперь же, в 1795 г., Конвент, накануне 5 октября (13 вандемьера) ожидая атаки роялистов, назна­чает его командующим войсками Парижа. Баррас не был дураком, он прекрасно знал, что никакой он не генерал, и искал себе в помощники настоящего генерала, предпочтительно артиллериста, каковым в его сознании озарился щуплый человек в маленькой треуголке, которо­го Баррас видел в деле при осаде Тулона в 1793 г. Молодой капитан артиллерии по имени Наполеоне Буонапарте, ознакомившись с дис­позицией, неожиданно заявил, что для овладения Тулоном его надо атаковать со стороны гавани, т.е. с моря. Сломив глупое упрямство ко­мандующего с помощью комиссара Конвента Гаспарена, про которого потом Наполеон написал: «Гаспарен (Gasparin) открыл мне дорогу», -Бонапарт развязал себе руки. Будучи от природы изобретателем, ис­ключающим на деле умозрительную науку, Наполеон тесно связывал два понятия: изобрести и исполнить.

Для Наполеона было очевидным, что имеющихся у него в наличии артиллерийских стволов совершенно недостаточно для подавления артиллерийского огня фортов Тулона: надо было создавать осадную артиллерию, которой до него не существовало. Благодаря его изо­бретательскому гению и разумной инициативе осадная артиллерия уже к 14 ноября состояла из 53 орудий и крупных мортир, из которых 30 были установлены на батареях.

Военному министру Бушотту, которому Наполеон уже отправлял свой план взятия Тулона, он пишет: «Я послал в Лион, в Бриансон и в Гренобль интеллигентного офицера, которого выписал из итальян­ской армии, чтобы раздобыть из этих городов все, что может принести нам какую-либо пользу. Я испросил у итальянской армии разрешения прислать орудия, ненужные для защиты Антиба и Монако. Я достал в Марселе сотню лошадей.. .»4.

Артподготовка длилась пять дней, после чего начался штурм. 17 де­кабря форт Мюльграв пал, и на следующий день англичане эвакуирова­лись из Тулона. 22 декабря комиссары Конвента назначают Бонапарта бригадным генералом. 6 февраля 1794 г. Конвент утвердил это звание.

Таким образом, Поль Жан Баррас (1755-1829) в своем прагматич­ном сознании вызвал из недавних глубин памяти действующего гене­рала. Хотя выглядел он, на фоне разгула термидорианской публики, жирующей на глазах одураченной бедноты, весьма жалким, с плохо напудренными свисающими волосами, «как собачьи уши» обрам­ляющими впалые, отливающие желтизной щеки. Таким увидела его маленькая Лора, будущая герцогиня д’Абрантес (супруга генерала А. Жюно, губернатора Парижа при императоре Наполеоне I, сержан­та под Тулоном и секретаря «по случаю», писавшего под артиллерий­ским обстрелом некую реляцию, диктуемую начальником артиллерии Бонапартом. Последний обратил на сержанта-писаря внимание, когда после очередного удара в бруствер пушечного ядра бумагу засыпало землей, он сказал: «Ладно, мне не понадобится песку». В мемуарах герцогини д’Абрантес, изданных в 1831-1834 гг., т.е. после ее смер­ти в 1831 г., читаем про Бонапарта периода 1795 г., «как он неловко и неуверенно шел к дому, надвинув на самые глаза старую порыжев­шую шляпу. постоянно без перчаток, потому что это казалось ему излишней роскошью, в старых, плохо вычищенных сапогах…»5. Она находилась в соседней комнате и слышала, как явившийся накануне вандемьера Бонапарт, вознамерившийся жениться, сделал предложе­ние ее матери, г-же Пермон-Комнин, которая на Корсике была подру­гой его матери. После краткого шока г-жа Пермон расхохоталась, но затем доброжелательно прекратила этот разговор.

Матримониальные проблемы в этот период (конец 1794-1795 г.) одолевали Бонапарта. Его бездеятельность — он был отставлен от ар­мии за отказ войти в подчинение Гошу в войсковом подавлении мяте­жа в Вандее, проживал в маленькой комнатке за три франка в неделю при несении малооплачиваемых мелких и неопределенных обязан­ностей в топографическом бюро, — привела нравственное состояние в положение полного ничтожества. Бонапарт был беден, а его корси­канское сердце тосковало по домашнему очагу, по семье, обязательно с большим количеством детей. Бесплодная женщина не имела ника­кой цены в его глазах. А тут его старшему брату Жозефу посчастли­вилось жениться (24 сентября 1794 г.) на богатой девице Жюли Клари из Марселя, куда с Корсики спешно, избегнув репрессий, перебралось семейство Бонапартов во главе с матушкой Летицией Рамолино, вдо­вой Карла Бонапарта. И Наполеон «положил глаз» на младшенькую сестру жены Ж.-Д. Клари Дезире-Бернандину-Евгению. Молоденькая девушка восхитилась молодым генералом, его храбростью под Туло­ном, его гениальностью, прозорливо ею провозглашаемой. Это было удивительно в молоденьком существе с его полудетским умственном кругозором. Но мы знаем, что именно ее головку украсит в будущем настоящая, а не волюнтаристским способом надетая королевская корона: они с мужем будут родоначальниками шведской династии Бернадотов, продолжающейся по сей день. Вероятно, она любила

Наполеона настоящей и единственной любовью. Долгое время она оставалась в Париже имперского периода, где Наполеон, сделав ее мужа (за действительные заслуги) маршалом, купил им за 400 тыс. франков «отель Моро» выехавшего в Америку опального полководца Моро, единственного военного, стратегический гений которого вызы­вал ревность у Наполеона. Ну, а королевский дворец на севере Европы многие годы ждал свою хозяйку — королеву удивительно очарователь­ную и неповторимо загадочной индивидуальности.


Наполеон, похоже, окунувшись в мир парижских красавиц, пере­менил свои намерения относительно брака с Дезире. Хотя он знал, что с нею ему обеспечено счастливое существование: она, всегда лю­бящая и готовая на самопожертвование, сумеет скрасить ему всю его жизнь, приданое же ее тоже было основательным. Загадка человече­ского сердца? Здесь, на первый взгляд, контрповодом можно считать «прекраснейших в мире» женщин, которых он встречал у Барраса, у Уврара, у мадам Тальен и у Пермона, и весь этот блеск и роскошь туалетов, сквозь которые просвечивало просвечивающее тело, розо­вые губы, сладкие, вкрадчивые слова парижанок помутили рассудок маленького, худого, плохо одетого генерала. И ради всего этого, могло быть, он забыл маленькую провинциалку с прекрасными, невинными карими глазами. Он делал предложение г-же Тальен, одной из самых красивых и роскошных женщин, г-же Пермон и даже г-же Монтансье, бывшей актрисе, 1730 (!) г. рождения, располагающей 1 200 000 лив­ров, которую накануне 13 вандемьера предложил ему Баррас, приво­дящий такие слова Бонапарта в «Мемуарах»: «Если бы речь шла лишь обо мне, я сумел бы терпеливо ждать. Мужчине много не нужно. Но у меня есть семья, прозябающая в крайней нужде. Я знаю, мы спра­вимся с неудачами. В дни революции хлеб должен найтись для всех, а ведь аристократы уже достаточно давно присвоили себе все житей­ские блага. Должен наступить и наш черед. Покамест же будем тер­петь». Бонапарт предложил г-же Монтансье съездить с ним на Кор­сику, где великолепный климат, и, имея солидный капитал, можно за несколько лет удвоить его и т.д.

Когда все эти матримониальные планы Бонапарта дошли до Розы Жозефины, которая познакомилась с Бонапартом у Терезии Тальен и которую, после отказа Терезии сойтись с Бонапартом, последний стал пожирать глазами, не переходя, однако, к каким-либо действиям. Перед ней замаячила перспектива того, что этот, несомненно, брачный претен­дент, может ускользнуть, она написала свою знаменитую записку.


«Вы больше не появляетесь у друга, который вас любит, вы его совсем забросили, и вы не правы, потому что он нежно к вам привязан. Приезжайте завтра, в СЕПТИДИ (седьмой день декады по республи­канскому календарю. — В.К.) позавтракать со мной. Мне необходимо видеть вас и потолковать с вами о ваших интересах. До свидания, мой друг, обнимаю вас. Вдова Богарне».


Свидание действительно произошло в септиди в доме на улице Шанторен, который оплачивал Баррас, пока Жозефина, обладая ком­мерческой хваткой и связью с армейскими поставщиками, не стала зарабатывать приличные комиссионные — дивиденды, которых ей не хватало в течение всей ее жизни. Как предполагают одни историки, главную роль в осуществлении этого свидания сыграл заговор двух подруг — Терезии и Жозефины, другие считают, что Жозефину с Бо­напартом свел Баррас, которому Жозефина-любовница поднадоела и который хотел «рулить» событиями. Я думаю, что в той или иной мере эти факторы имели влияние, но главным было то креольское провидентное прозрение Жозефины, благодаря которому она могла предвидеть грядущие события: величие своего брачного претендента-избранника (здесь не имеется в виду любовь) и, например, катастрофу Московского похода. Старые ветераны-ворчуны Императорской гвар­дии считали Жозефину талисманом, приносящим удачу.

Еще до этого свидания среди многих изящных, одетых в греческие туалеты дам молодой генерал отметил грациозную креолку с темны­ми красноватого отлива волосами и с мечтательными синими глаза­ми в тени длинных, густых ресниц. Хотя она и была не так молода и красива, как Терезия Тальен или мадам Рекамье. Малодоступная и, как потом прояснилось, с неким интеллектуально-физиологическим комплексом, противопоказанным Наполеону6, будучи уже не первой молодости, она умела очень искусно скрывать следы опасного для уроженок юга 33-летнего возраста.


Не будучи образованной, очень далекой от интеллектуального уровня той же Рекамье или де Сталь, Жозефина своим изяществом, всем своим обворожительным существом, своим мягким мелодичным голосом и кротким взглядом своих прекрасных глаз умела говорить собеседнику, в данном случае Бонапарту, то, что он хотел услышать — много лестных вещей по поводу его военных талантов (из того, что было «на слуху»: его операция под Тулоном), совсем без професси­ональных наработок, выделив нужные и приятные для собеседника особенности, схваченные из светских разговоров. Аромат ее волос, завитых на этрусский манер, матовая белизна ее голых плеч и рук, украшенных золотыми обручами, до того одурманивали его, что Жо­зефина казалась Бонапарту совершенством. Ну, а изъяны, скрытые за этим внешним блеском, то они, хоть и доводились до слуха Наполеона со стороны недругов Жозефины из клана Бонапартов, в его сознание не встраивались. Брат-республиканец Люсьен, например, писал: «Она давным-давно пережила пору расцвета». Это была женщина с «жел­тыми, гнилыми, дурно пахнущими зубами», по мнению другого со­временника, «с малопривлекательной грудью…»7.

Произошло «это» или в то свидание, или в одно из следующих. Мне кажется, что Жозефина, деловая женщина, приученная в своих взаимоотношениях с армейскими поставщиками «брать быка за рога», применила свое безотказное сексуальное оружие именно в первое свидание: времени водить долгую игру у партнеров не оставалось.

Приведем письмо Бонапарта, в котором он сообщает свои впечат­ления об «этом» событии самой Жозефине.


«Я просыпаюсь с мыслью о тебе. Твой пленительный образ и воспоминания о вчерашнем вечере не покидают меня. Милая, несравненная Жозефина, что вы со мной делаете? Вы сердитесь? Вы грустны? Взволнованны? Моя душа истомилась от горя, ваш друг не ведает покоя. Но еще мучительнее, когда, вверяясь охватившему меня чувству, я пью с ваших губ, из вашего сердца обжигающий меня пламень. Ах! Лишь этой ночью я окончательно понял, что вы и ваш облик — не одно и то же. Ты выезжаешь в полдень. Через три часа я увижу тебя. Но прежде, mio dolce amor, прими от меня миллион поцелуев, но не отвечай на них, ибо они воспламеняют мою кровь»8.


Жан Тюлар в вышеуказанной своей книге в этой связи выразился так: «Удручающая пошлость этого и последующих писем — свиде­тельство неподдельной страсти. Не стал ли брак между Наполеоном Бонапартом и Жозефиной Богарне, заключенный 9 марта 1796 года, убедительным тому доказательством? Несомненно, что благодаря это­му браку генерал рассчитывал установить более тесные связи с правя­щей тогда во Франции группировкой, одной из тайных гурий которой стала Жозефина. Однако вряд ли Баррас навязал ему эту брачную це­ремонию в обмен на должность командующего Итальянской армией. Чувство впервые сыграло в жизни этого прагматика заслуживающую внимание роль»9. Подобного эмоционального всплеска 1796-1797 гг. у Наполеона больше не случалось: его правое полушарие, отвечаю­щее за эмоциональный способ мышления, оказалось заблокированным и никогда больше не возобновляло свою деятельность. Это произошло, вероятно, после разочарования в любви с Жозефиной в период египет­ской экспедиции 1798 г., до прибытия в Париж в октябре 1799 г.


В научной литературе о Наполеоне я встречал констатацию: «Напо­леон был одним из образованнейших людей своего времени». Попробу­ем разобраться с этим тезисом. Вот как описывает его старший брат об­разовательный багаж Бонапарта (не превосходящий образовательный уровень среднестатистического образованного человека) в период по­сещения им родного очага на Корсике, после семилетнего отсутствия, со дня прибытия 15 сентября 1786 г.: «В то время он был страстным по­клонником Руссо и витал, как мы все выражались, в идеальном мире. Ему нравились шедевры Корнеля, Расина и Вольтера, которые мы по­стоянно читали вслух. У него были произведения Плутарха, Платона, Корнеля, Непота, Тита Ливия и Тацита во французских переводах. Кроме того, книги Монтеня, Монтескье и Рейналя. Все они находились в сундуке, который был гораздо больше того, где лежало его платье. Я не отрицаю, что у него были и стихи Оссиана, но категорически от­вергаю сообщение, будто он предпочитал их Гомеру»10.

Как публицист, он мог бы развиться в классного публикатора узло­вых моментов на «злобу дня», что является в наши дни достижением знаменитых журналистов-политологов. В другом разделе, где будут рассматриваться штрихи к психосоциологическому портрету Наполео­на, мы подробней остановимся на его первых публицистических рабо­тах 1791-1793 гг. «В одном источнике, найденном всего несколько лет назад… говорится про юного Наполеона, что он по приезде в Бриенн (военное училище в Шампани. — В.К.) почти совсем не умел говорить по-французски. Так как он не выказывал никаких способностей к ла­тинскому языку (а также к немецкому, английскому и, вероятно, вообще к иным языкам. — В.К.), то начальство освободило его от этого предмета, и он начал усиленно заниматься французским. Вообще, он не считался способным учеником. По литературе и по языкам он отставал от других и только в абстрактных науках выказывал большие способности.

Его инстинкт и его любовь к военным делам влекли его бессозна­тельно к тем наукам, которые были полезнее для его исключительной карьеры, чем вся латынь, вместе взятая. Стратегия, тактика, математи­ка и особенно древняя и новая история были любимыми предметами Наполеона… Больше всего любил он Плутарха; охотно читал Поли-бия и Арриана, но Квинт Курций не был в числе его любимцев.»11

У Ганса Дельбрюка в его семитомнике говорится, что «Наполеон нередко указывал, что солдат должен изучать деяния великих полко­водцев, дабы у них учиться, — при этом он называет Александра, Ган­нибала, Цезаря, Густава-Адольфа, Тюррена, Евгения, Фридриха, — но сам он, кроме Цезаря, в сущности, знаком был лишь с совершенно невоенными биографиями Плутарха и охотнее читал политические и морально-философские сочинения. Все первое время после учи­лища молодой офицер уклонялся от участия в войне, а носился с не­сколько авантюристическими планами корсиканской политики. Лишь после крушения их он отправился в армию. Уже его первый план большой кампании, составленный в 1796 г., после того как он был на­значен командующим армией в Италии, был построен под политиче­ским углом зрения — на отторжении Сардинии от Австрии, а завершил он в конце концов борьбу с Австрией в 1797 г. политически тем, что, подступив уже к самой Вене, не только заставил побежденных усту­пить известные области (Бельгию и Милан), но и посулил им крупное приобретение (Венецию)…»12.


«Наполеон с раннего детства приучался делать выдержки из про­читанного, — обращает наше внимание Ф. Кирхейзен, — и когда он по­ступил (был переведен. — В.К.) в военное парижское училище, у него уже была довольно объемистая груда таких рукописных заметок.»13

Хотелось предуведомить читателя, который будет далее читать письма Наполеона, что литературная сторона этих посланий весьма убога. Имеет значение лишь прорывающаяся искренность автора.

Часто используемый публицистами от истории образ Наполеона как энциклопедически образованного индивидуума, наличие в напо­леоновских рукописных заметках наброска плана романа «Клиссон и Евгения» и его фрагментов не должны вводить в заблуждение. Оче­видно, что Клиссон — сам автор, Бонапарт, а Евгения — Евгения-Дезире Клари. Роман был задуман примерно за год до его взаимоотношений с Жозефиной, в период конца 1794-1795 г., и, возможно, исполнялся бы по типу рядовых руссоистских романов или повестей, но с воен­ными событиями и персонажами. Роман, скорее всего, не был бы со­бытием в литературной романистике, если и был бы написан.

Переходя непосредственно к неизвестным любовным письмам Наполеона из Итальянской армии похода 1796-1797 гг., в которых чувственная страсть Бонапарта, подобно вулканической лаве, про­рывалась сквозь магматическую корочку условностей, нельзя не от­метить, что она вызывает у читателя несомненное сочувствие, не­смотря на стилистические огрехи. К сожалению, до нас не дошли письма Жозефины, которых было написано намного меньше Напо­леоновых. Хотя из содержания последних следует, что стиль Жозе-фининых писем был формальной отпиской. Правда, одно письмо этой прирожденной актрисы якобы было написано кровью. Сле­дует иметь в виду, что около 25 апреля 1796 г. Жозефина влюби­лась в гусарского лейтенанта, помощника генерала Леклерка по ин­тендантской службе Ипполита Шарля, который был на девять лет моложе ее. «У него такая красивая голова!» — говорила всем Жо­зефина. Он умел выпячивать торс под красным доломаном с восем­надцатью шнурами, венгерскими лосинами с серебряной строчкой и ментиком на лисьем меху. Она не могла оторвать глаз от его кру­глого подбородка с ямочкой, красивой черной развевающейся шеве­люры, не говоря уж о голубых глазах и так мило вздернутом носе. И еще «он одевается с таким вкусом! Думаю, что никто до него не умел так завязывать галстук». При этом я вспоминаю увлечение Ната­ли Пушкиной-Гончаровой Дантесом Геккерном, тоже с развевающей­ся, но белокурой шевелюрой.


Историки и душеведы развенчивают образ Ипполита, изображая «его этаким фатом, чем-то средним между марсельским парикмахе­ром и тулузским коммивояжером»14, сравнивают его с героем Италии Бонапартом.. Однако какое этим любовникам дело до итальянских де­ревень, названия которых засияют потом на скрижалях Истории, когда от вожделения у них пресекается дыхание, мутится разум. Ее томное чувственное тело, все в ямочках (что отмечали, забыл кто, — Бонапарт или Баррас), гибкое, как пальма Антильских островов, дышало любо­вью. И любовники вновь и вновь сплетались в объятиях, прерываясь лишь по случаю прибытия курьеров из Итальянской армии, доставля­ющих гражданке Бонапарт на улицу Шантерен 6 деньги и пламенные письма мужа, читаемые запыхавшимися любовниками вслух в пере­рывах, между неотложными их занятиями. Ибо написать очередную отписку мужу в Италию — дело хлопотное и менее важное, могло и по­дождать. Однажды в таком сексуальном угаре подобная отписка писа­лась с постоянными перерывами пять дней, на что обратил внимание генерал, читая эту отписку в своих перерывах — между боями.


В дальнейшем, при знакомстве с содержанием наполеоновских писем нашего фамильного архива из Итальянской армии, фоном бу­дет служить сама Итальянская кампания 1796-1797 гг., а также Ита­льянский поход Бонапарта 1800 г. В основе фрагментов описания Ита­льянских походов будут «Мемуары» самого Наполеона, правленные им после первой публикации сочинения «Сорок четыре замечания на труд под названием «Рукопись, поступившая с острова св. Елены не­известным путем», напечатанный в Лондоне в издательстве Джона Мэррея, в 1817 г.».


Мы знаем, что, получив главное командование Итальянской ар­мией, оборванной и голодной (Директория давно им не платила), На­полеон воздействовал на своих полуголодных и полуобутых солдат прямым, реальным, грубоматериальным указанием на вещественные блага, ожидающие их в Италии. Наверное, не было в действительно­сти какого-либо непосредственного обращения к войсковой массе, что живописуют наполеоновские апологеты. Сентиментальные россказни о «любви» Наполеона к солдатам, которых он в припадке эмоциональ­ного порыва называл пушечным мясом, ничего не могут значить ни в каком доброжелательном смысле. Скорее всего, в подразделени­ях читали некое обращение главнокомандующего, поднаторевшего в доходчивой публицистике, к солдатским массам с усредненным ми­ровосприятием, когда доходчивый потребительско-поглотительный замысел внедряется в естество человека раньше, чем осмысливается его сознанием, и, возможно, не достигает уровней духовности. Такие доступные даже для спинного мозга категории, как грабь накоплен­ное добро или грабь награбленное! — подобные древним лозунгам крестоносного воинства: Освободим Гроб Господень от неверных! -направленные на христианнейший Константинополь, накопивший не­сметные богатства, — вот те низменные импульсы, которые приводят в действенное возбуждение простые души интеллект прагматика.


9 апреля 1796 г. Бонапарт двинул свои войска через Альпы…


У меня сохранились некоторые записи лекций Евгения Викторовича Тарле за I и II семестры 1953-1954 гг., прослушанные мной в Ленго-суниверситете. Профессору шел 80-й год. Медленно, по-стариковски продвигался он к кафедре, одетый в строгий темно-синий костюм, в белой рубашке с темно-синим галстуком и начищенных ботинках. Со-ггоовождающие шли рядом. Со стародавних времен было известно, что он блестящий лектор. Со всего Ленинграда сбегалась интеллигенция его послушать. В те времена стала выходить подписка на собрание его со­чинений. Простояв ночь, я подписался на «Тарле». Книги его из серии ЖЗЛ «Наполеон» и «Талейран», соответственно 1936 и 1939 гг., я уже имел. Конечно, слушать Тарле надо было уметь. Я уже был подготовлен к тому, чтобы слышать лекции в подобном стиле; общую неорганиче­скую химию читал нам Сергей Александрович Щукарев, также бессис­темно, но плавно, дребезжащим голосом, постоянно отклоняясь от темы в «лирические отступления». Евгений Викторович любил «исторические анекдоты», особенно про Наполеона, Жозефину и Талейрана. Сергей Александрович любил рассказывать про Менделеева. Именно от него я услышал изречение Дмитрия Ивановича о том, что использовать нефть в двигателях внутреннего сгорания — все равно, что топить печку ассиг­нациями. Тарле, подпись-автограф которого на учебном матрикуле со­храняется в моем собрании, если кто-либо произнесет в его присутствии его фамилию с французским ударением на последнем слоге, неизменно поправлял: я не француз, а еврей, и моя фамилия звучит Тарле15.


В записях лекций Евгения Викторовича Тарле я обнаружил сле­дующее: «Зншенитый автор многотомной истории наполеоновских походов, ученый стратег и тактик, генерал Жомини, швейцарец, быв­ший сначала на службе у Наполеона, а потом перешедший в Россию, отмечает, что буквально с первых дней этого первого своего командо­вания Бонапарт обнаружил доходящую до дерзости смелость и пре­зрение к личным опасностям: он со своим штабом прошел по самой опасной (по краткой) дороге, по знаменитому «Карнизу» приморской горной гряды Альпийских гор, где во время перехода они находи­лись под пушками курсировавших у самого берега английских су­дов. Тут впервые сказалась одна черта Бонапарта. С одной стороны, в нем никогда не было той рисовки молодечеством, лихой отвагой, бесстрашием, какая была присуща, например, его современникам -маршалу Ланну, Мюрату, Нею, генералу Милорадовичу, а из поздней­ших военачальников — Скобелеву; Наполеон считал, что без опреде­ленной, безусловной необходимости военачальник не должен во время войны подвергаться личной опасности по той простой причине, что его гибель сама по себе может повлечь за собой смятение, панику и прои­грыш сражения или даже всей войны. Но, с другой стороны, он полагал, что если обстоятельства сложатся так, что личный пример решительно необходим, то военачальник должен не колеблясь, идти под огонь.»


Первое сражение с австрийским командующим Аржанто произо­шло в центре, у Монтенотте. Бонапарт… ввел в заблуждение австрий­ского главнокомандующего Болье, который находился южнее — на пути к Генуе, и стремительно напал на австрийский центр. В несколь­ко часов дело кончилось разгромом австрийцев. Следующая битва (при Миллезимо) произошла через два дня после первой, и пьемонт-ские войска потерпели полное поражение.


Военные историки считают первые битвы Бонапарта — «шесть по­бед в шесть дней» — одним сплошным большим сражением. Основ­ной принцип Наполеона выявился вполне в эти дни: быстро собирать в один кулак большие силы, переходить от одной стратегической за­дачи к другой, не затевая слишком сложных маневров, разбивая силы противника по частям.


Проявилась и другая его черта — «умение сливать политику и стра­тегию в одно неразрывное целое.» (это мы постоянно имеем в виду, обсуждая наполеоновские деяния. — В.К.).


Подспорьем мне служили редкие книги моего собрания, которые мы перечислим. Это оригинальные издания сочинения барона Анри Жоми-ни (1779-1869) «Краткое начертание Военного искусства или Новый Аналитический Обзор Главных Соображений стратегии, высшей так­тики и военной политики»16 и этого же автора «Дополнение к Аналити­ческому Обзору Главных Соображений Военного Искусства»17.


Особенно мне были полезны книги собрания сочинений Карла фон Клаузевица (1780-1831), с которым часто пытался полемизиро­вать Анри Жомини и который умер, не успев ознакомиться с труда­ми последнего. В противовес Жомини, считавшего стиль изложения Клаузевица витиеватым, мне позитивны определенность, четкость, (по-немецки педантичная) в использовании материалов австрийских архивов в сочинении Клаузевица, прежде всего в книге «Итальянский поход Наполеона 1796 года»18. Некие мои недоразумения, вызываемые описанием узловых событий Итальянской кампании, представляемых Клаузевицем и связанных с пребыванием Бонапарта в Кераско, на что прямо указывает приводимое мною неизвестное ранее письмо Бона­парта из Кераско 2 мая 1796 г., я потом устранил, читая вышеупомя­нутый семитомник Г. Дельбрюка. В четвертом томе этого сочинения в сноске (2) указано, что подробности этой кампании даны в диссер­тации 1901 г. Э. Экштоффа, в которой автор опровергает совершенно неправильное описание этих событий (тенденциозное мнение. — В.К.) у Жомини и у графа Йорка (Graf Jork. Napoleon als Feldherr — поучи­тельная и весьма распространенная в XIX и в начале XX в. книга, примыкающая больше к воззрениям Жомини, чем Клаузевица)19. Эк-штофф также вносит исправление недоработок и ошибок, допущен­ных Клаузевицем.


Вероятно, Клаузевиц не имел подробных материалов французского передвижения, по крайней мере перемещения Бонапарта, с 20 апреля 1796 г. Ибо, согласно «Мемуарам», к 22-му полки Серюрье перешли через мост в Торре, Массена — в Сан-Микеле и главнокомандующий Бонапарт — в Лезеньо. Эти три колонны направлялись на Мондови, где пьемонтский генерал Колли возвел уже несколько редутов. Сра­жение у Мондови было французами выиграно: город со всеми скла­дами попал в руки победителя. В этом сражении пьемонтцы потеряли 3 тыс. человек, восемь пушек, десять знамен, 1,5 тыс. пленных, вклю­чая трех генералов. После сражения у Мондови Бонапарт двинулся в Кераско* (который Клаузевиц никак не выделяет), в котором догово­рились о перемирии.


26 апреля получен ответ генерала Колли, что сардинский король соглашается на передачу крепостей Кони и Тортоны французской армии, а 28-го было подписано само перемирие. Три недели спустя, 15 мая, в Париже был заключен мир между Францией и Сардинией: сардинская армия, насчитывающая приблизительно 40 тыс. человек, удалилась с театра военных действий.


«Кераско, 10 флореаля (2 мая) (1796)

Мюрат, который передаст тебе это письмо, расскажет тебе, моя обожаемая подруга, обо всем, что я сделал, делаю и чего желаю. Я заключил перемирие с королем Сардинии. 3 дня тому назад я послал Жюно вместе с моим братом и 22 знаменами, но они приедут позже Мюрата, который следует через Турин.

* Кераско, где было подписано перемирие с сардинской стороны, лежит в 10 лье от Турина, в 15 — от Александрии, в 18 — от Тортоны, в 25 — от Генуи и в 20 — от Савоны.



Я написал тебе через Жюно, чтобы ты ехала вместе с ним ко мне. Сегодня я прошу тебя выехать вместе с Мюратом и проехать через Турин. Ты сэкономишь 15 дней, так что я смогу увидеть тебя здесь до пятнадцатого. Приезжай. Эта мысль наполняет меня радостью. Тебе приготовлены квартиры в Мондови и в Тортоне. Ты сможешь из Мон­дови поехать по большому тракту в Ниццу и Геную и оттуда по всей остальнойИталии, если тебе это доставитудовольствие.Мое счастье состоит в том, чтобы ты была счастлива, моя радость в том, чтобы радовалась ты, мое удовольствие в том, чтобы доставлять его тебе. Никогда еще женщину не любили с такой преданностью, пылкостью и нежностью. Невозможно владеть чужим сердцем и диктовать ему вкусы, наклонности и пробуждать в нем желания, если оно отлично от твоего. Я оплакиваю собственное ослепление. Я оставляю тебя угрызениям твоей души, и если я не умру от давящей боли, то никогда в жизни мое сердце не будет более открыто чувствам удовольствия и жестокой и холодной боли. Моя жизнь станет полностью физиче­ской, ибо, утратив твою любовь, твое сердце, очаровательную тебя, я утрачу все, что делает жизнь приятной и дорогой. Ах! Тогда я не сожалел бы о смерти и, возможно, смог бы принять ее на поле чести. — Как же ты хочешь, жизнь моя, чтобы я не грустил: от тебя нет писем. Я получаю их лишь раз в 4 дня, вместе с тем если бы ты меня любила, ты писала бы дважды в день. Но надо же болтать со всякими господинчиками, с 10 часов утра делать визиты, а потом вплоть до часу пополуночи выслушивать всякий вздор и глупости от сотни пу­стоголовых ветрогонов. В странах, где царит благонравие, с 10 часов вечера все уже у себя, но и в этой стране мужу обычно пишут, о нем думают, для него живут. Прощай, Жозефина. Ты совершаешь со мной чудо, которое я не могу объяснить. Я люблю тебя с каждым днем все больше. Разлука излечивает маленькие страсти, но усиливает боль­шие. Целую тебя в ротик, в сердце — кроме меня ведь нет никого, не правда ли? — и потом в грудь. Как счастлив Мюрат, что он пожмет твою руку… Ах, если ты не приедешь!


Возьми с собой горничную, свою кухарку, своего кучера. У меня здесь к твоим услугам 4 упряжные лошади и прекрасная коляска. Не бери ничего, кроме того, что тебе понадобится лично. У меня здесь есть столовое серебро и фарфор, которые будут служить тебе.


Прощай, работа призывает меня. Я не могу бросить перо. Ах! Если сегодня вечером я не получу твоих писем, я буду в отчаянии. Думай обо мне либо скажи мне с презрением, что больше не любишь меня, и тогда, возможно, я обрету в своей гордости то, что сделает меня менее достойным жалости.


Я писал тебе через брата, что у него есть для меня 200 луидоров, которыми ты можешь располагать. Я посылаю тебе с Мюратом 200 луидоров, которые ты можешь тратить, если они тебе нужны, либо же ты воспользуешься ими, чтобы обставить квартиру, которую ты предназначаешь для меня. Если бы ты могла повесить там повсюду свои портреты! Но нет! Тот, что я ношу в своем сердце, столь хорош, что как бы красива ты ни была и как бы искусны ни были художники, на их портретах ты все равно будешь проигрывать.


Пиши мне… Приезжай скорей. Сколь счастлив будет тот день, когда ты переедешь через Альпы. Это будет самое прекрасное возна­граждение за мои труды и за одержанные мною победы».


Полковник Мюрат, первый адъютант Бонапарта, примчался в Па­риж и привез от него письмо из Кераско от 2 мая 1796 г., — первое из неизвестных общественности писем нашего архива. Через десять дней после приезда Мюрата появляются Жозеф Бонапарт и Жюно. Оба привозят послания генерала генеральше, в которых озвучива­ется соответственно: «Если ты будешь медлить (с приездом. — В.К.) и дальше, ты найдешь меня больным…» и «Ты должна с ним (т.е. с Жюно. — В.К.) приехать… Пусть у тебя вырастут крылья, и при­езжай, приезжай! Целую в грудь и чуть ниже, нет, много ниже!».


Жозефина смеется: «До чего же Бонапарт за-а-бавный». Поки­нуть Париж, где ей — жене героя воздают почести и воскуряют фи­миам. Это несерьезно. Директория устроила банкет, где три красави­цы: она — Жозефина Бонапарт, Терезия Тальен и Жюльетта Рекамье «в туалетах, великолепно обрисовывающих их достоинства, с головой, увитой самыми роскошными цветами, в один из наилучших майских дней входят в салон, где Директория пожелала принять знамена», за­хваченные французской армией, возглавляемой мужем Жозефины. Нужно ли оставлять праздновавший мужнины победы Париж и поки­нуть милого Ипполита? Это — не обсуждается, а изобретается предлог, по которому объявляется: «Я беременна».


Конечно, мы знаем, что это было вранье, обеспеченное нейтрали­зацией Жюно тем, что «под него согласилась лечь горничная Жозе­фины Луиза Компуэн, бросившая на чашу весов свои прелести». Брат Жозеф был временно выведен из игры тем, что находился в высших эмпиреях писательского зуда, в соответствии с модой среди буржу­азной интеллигенции того времени — графоманством: Жозеф пишет роман под названием «Мойна». Почему Мюрат был введен в заблуж­дение? Это вопрос, который бы разрешился, если бы определилась именная принадлежность золоченого приспособления для выжимки лимонного и апельсинового сока при изготовлении пунша с выгра­вированными инициалами «Ж» (G) и «Б» (B), которым неосторожно похвастался перед офицерами Мюрат, вернувшийся в действующую армию и угостивший товарищей пуншем. Мюрат в подробностях рассказал, что приспособлением пользоваться его научила красивая креолка, ему отдавшаяся. В тот же день история с золоченой соковы­жималкой дошла до командующего. Мюрату пришлось уничтожить злополучную соковыжималку и объявить, что у его товарища в глазах спьяну померещилось и он-де принял ошибочно «И» за «Ж», а «М» за «Б», т.е. неверно усмотрел собственные инициалы «Иоахим Мюрат».


Мюрат был первым, кто сообщил письменно Бонапарту о «беремен­ности» Жозефины. В этот обман поверил, прежде всех, сам влюбленный, который беспокойством о «здоровье беременной» буквально всем надо­ел. Даже влиятельный член Директории Баррас, раскусивший рискован­ный обман Жозефины и озабоченный желанием главнокомандующего Итальянской армией отпроситься в отпуск (когда Италия еще не до конца завоевана), заставляет главу военного ведомства Лазара Карно написать Бонапарту следующее письмо: «Директория, возражавшая (глупости, когда? — В.К.) против отъезда гражданки Бонапарт из опасения, как бы заботы, которыми ее окружит муж, не отвратили его от попечения о славе и благе отечества, решила, что означенная гражданка отправится в до­рогу не раньше, чем будет взят Милан. Вы в Милане, и у нас нет больше возражений (Милан уже больше месяца в руках французов. — В.К.)».


Филистерство, фарисейство и т.д. и т.п. властей предержащих…


Соотношение сил сложилось настолько невыгодно для австрийцев, что можно было с уверенностью предвидеть потерю ими всей Ломбардии до Минчио или до Эчи. Вышеуказанные коллизии личных отношений молодоженов легли следующим образом на хронику военных сводок.


Уже 4 мая продвижение французов на Вогеру указывало австрийцу Болье на опасность. И действительно, 7 и 8 мая под Фомбио разразил­ся бой, куда в результате отхода попал австрийский генерал Липтай.


8 мая в 1 час дня Бонапарт выступает против него и отрезает Липтая от своего главнокомандующего Болье. Липтай теряет 600 человек и от­ступает на Кодоньо. Лагарп преследует его и вынуждает отойти к Лоди. В период этих операций случайно своими солдатами был убит генерал Лагарп, которого по приказу главнокомандующего заменил Бертье.


«Грабежи и жестокости, в те времена широко распространенные в рядах французской армии, огромные контрибуции и поставки, на­ложенные на население, и революционная тенденция, угрожавшая разрушением всех установившихся отношений, возбуждали против французов почти всеобщую ненависть, как среди знатных, так и среди маленьких людей; французская партия частью очень ослабела, частью была запугана. Духовенство прилагало все усилия к тому, чтобы эта ненависть, разгоревшись, превращалась в действие.


Даже в самом Милане наблюдались признаки волнения, а Павия, охваченная настоящим восстанием, впустила в свои стены несколько тысяч вооруженных крестьян, принудила французский гарнизон ци­тадели сдаться и затем разоружила его»20.


Можно только диву даваться проявившейся именно 9 мая 1796 г. расторопности молодого Бонапарта, который дает волю для раскрытия своего накопительско-собирательского потенциала, когда, кроме того что он, в промежутках между успешными боями, изливает в письмах свое чувственное состояние, обусловленное телесной потребностью молодости, столь ярко проявляется его, видимо, врожденная деловая бизнес-хватка накопителя-собирателя историко-художественных цен­ностей. Я сознательно опускаю слово «коллекционера», так как в ма­териалах о Наполеоне мне не встречались какие-либо сведения о его искусствоведческих навыках и понятиях, кроме черт накопителя цен­ностей чисто буржуазной природы.


Утром 9 мая в Пьяченце, городке Пармского герцогства, куда Напо­леон вошел, маневрируя своими отрядами при переправе через Треб-бию, было подписано перемирие с послами герцога Пармы, явившихся поспешно с просьбой о мире и покровительстве. Герцог Пармы не имел никакого политического значения: захватывать его владения не было никакой выгоды. Наполеон оставил его управлять герцогством, возло­жив на него и все те повинности, какие могла выполнить его страна. Та­ким образом, французам достались все выгоды, и они избавились от всех трудностей, связанных с управлением. Герцог уплачивал 2 млн деньгами, доставлял армии большое количество хлеба, овса и т.д., выставлял 1600 артиллерийских и кавалерийских лошадей и принимал на себя издерж­ки по обслуживанию военных дорог, а также госпиталей, создаваемых в его владениях. Наполеон наложил контрибуцию предметами искус­ства для парижского музея — первый пример этого рода, встречаемый в новой истории. Парма дала 20 картин по французскому выбору. Среди них находилась знаменитая «Мадонна со Св. Иеронимом» Корреджо. Пармский герцог предлагал 2 млн, чтобы сохранить у себя эту картину, и уполномоченные армии склонялись к такой компенсации. Наполеон же заявил, что от двух миллионов вскоре не останется ничего, тогда как подобный шедевр будет служить украшением Парижа на многие столетия и вызовет появление других шедевров. Однако после краха наполеоновской империи «Мадонна со Св. Иеронимом» Корреджо воз­вратилась в Парму.


Интересно, что скорбный путь прозябания Вечного города — Рима начался в период французских революционных событий 1789-1795 гг., когда сюда партиями и в одиночку прибывали дворянские эмигранты. Город, как мог, приспосабливался к беспорядкам, привнесенным рево­люционными волнениями, подстрекаемыми якобинцами, специально засылаемыми Конвентом. Затем, в результате итальянских кампаний Бонапарта 1796-1797 и 1800 гг., в Вечном городе появились комиссары Директории, потом уполномоченные Консулата и, наконец, после 1804 г., появился военный губернатор, призванный создать оккупационный ре­жим, закамуфлированный под видом Консульты — правительственного совета из пяти французов — гособразования, потом аннексированного. Римляне недобро смотрели на изымание папской казны и ватиканских историко-художественных сокровищ. Французы — Директория и Бона­парт — применили парижские идеологические схемы к итальянцам, по­скольку искренне воображали, что в Риме, как и в Париже, возгорится сметающее «правительство попов» восстание, и народ двинется по до­роге Революции к сияющим высотам свободы и братства!


Тупые, невежественные идеологи! Насытившись лозунгами, за­жигательными и безответственными витийствованиями, начитавшись поверхностных брошюр, парижские революционеры плохо знали другие народы, в данном лучае римских итальянцев, любивших па­триархальный клад своей жизни, любивших своего папу и свои ре­лигиозные праздники и процессии. Идолы из папье-маше якобинско­го толка и жалкие шествия в честь Нового Божества, устраиваемого в Париже, казались итальянцам не только кощунственными, но и жал­кими подменами-пародиями.


Бонапарт послал римлянам своего брата Жозефа, потом Бертье с боевыми батальонами. И чтобы оккупация имела вид покровитель­ства, создал искусственную Римскую республику. Римляне ее так и не поняли и не приняли, считая «французским режимом». Рим подвергся подлинному грабежу французской армией под началом Массены. Все шло, однако, с головы, т.е. так, как это было заведено в Итальянской армии, возглавляемой Бонапартом: война должна кор­мить войну. Население было ограблено, сокровища церквей, дворцов, музеев систематически опустошались, богатства Ватикана с его цен­нейшей библиотекой были реквизированы. В Риме стояла статуя Па-скуино, которая исполняла функцию гласа народа, к которой римляне прикрепляли бумажки с лукавыми вопросами типа: «Правда ли, что все французы воры?». Получали в ответ: «Не все, но большая часть» (по-итальянски «Tutti, no, ma buona parte!»). Игра слов buona parte (большая часть) — «Бонапарт».


Вероятно, Наполеон Бонапарт был заворожен Римом и хотел сде­лать его вторым городом своей будущей империи. Своего сына он про­возгласил Римским королем. В 1804 г. для коронации в Париже — своей и Жозефины, — под конвоем кавалерии был доставлен папа Пий VII, затем возвращен обратно и снова похищен. Рим был присоединен к Франции в качестве департамента Тибр. Население плохо выносило управление, навязанное иностранной военной силой. Все шло к тому, что однажды контроль над ситуацией будет утрачен.


Однако, можно ли насильно осчастливить человека? «О француз­ском владычестве в Риме, в эпоху Первой империи (и Великой фран­цузской революции. — В.К.), вместе с истреблением суеверия при­нялись истреблять и коренные начала народного характера. Гоголь Николай Васильевич отзывался с негодованием»21.


10 мая Бонапарт выступает на Лоди во главе гренадер, за которыми шла дивизия Массены. Австрийский пост в Лоди состоял из 12 бата­льонов и 16 эскадронов — всего 12,6 тыс. человек22.


Клаузевиц указывает на моральный фактор действий Бонапарта, которые тоже принадлежат стратегии. Бонапарт в своем донесении называет бой за обладание одним единственным мостом сражением при Лоди, украшенным трофеями: 20 орудий и несколько тысяч плен­ных. Весть об этом бое облетела всю Европу. Бонапарт не преследо­вал австрийцев: провел с войсками у этого пункта четыре дня и обра­тил внимание на овладение Миланской областью и самим Миланом, в которых наблюдались беспорядки, вызванные радикальными (рево­люционными) элементами. Явление последних, безусловно, стиму­лировались санкюлотскими настроениями в частях республиканской, с прошлого (1795) года, французской армии. Опытный и талантливый от рождения публицист, Бонапарт беззастенчиво использовал левые лозунги и, как следует из его воззваний к солдатам Итальянской ар­мии, обращался он и к низменным человеческим побуждениям: к гра­бежам, например, если они в текущий момент были целесообразны.


Рассказ о сражении при Лоди приводится в книге Жомини, который является ни чем иным, как донесением Бонапарта Директории23 Бона­парт в своих мемуарах воображает себя на месте Болье и притом сохраня­ет за собой все превосходство сил. Австрийцы с потерями отступили.


Теоретики говорят, что штурм у Лоди стратегически немотивиро­ван, так как Бонапарт мог получить мост, который штурмовал, на дру­гое утро даром.


Ожеро должен был идти через Павию, где он занял цитадель гарни­зоном в 300 человек, и 14 мая он соединился с Массеной у Милана, куда Бонапарт торжественно вступил 15-го под гул народного ликования.


С государем Модены из Дома Эсте, с которым перемирие было подписано уже в Милане 17 мая, Бонапарт поступил так же, как с герцогом Пармы. Этот правитель должен был уплатить 10 млн, по­ставить лошадей, припасы и определенное количество шедевров ис­кусства. Пока шли переговоры о мире, для чего соответствующие по рангу лица отправились в Париж, где, однако, заключение мира было сорвано, весь процесс затянулся. В это время государь Дома Эсте пе­реправил свои сокровища в Венецию, но в 1798 г. умер…


Жители Милана, почти офранцуженные под влиянием постоянных вторжений Франции в пределы Ломбардии, сначала шумно привет­ствовали своих освободителей. Но освобождая дружественную нацию от гнета ненавистных ей иноземцев, Директория не упускала из вида и своих целей. Ломбардия могла достойно вознаградить усилия фран­цузских войск, могла помочь Директории в ее стремлении превратить Париж в «центр светочей, в место свидания для ученых и артистов» разных стран. Необходимо было, по соображениям Директории, из­влечь из Ломбардии драгоценнейшие монументы итальянского искус­ства, картины величайших мастеров для украшения музеев Парижа.


В доверие к высшей миланской интеллигенции Бонапарт вкрады­вался столь проникновенно-лестными словами не только из-за ути­литарных целей поживиться уже ранее созданными интеллектуально-духовными ценностями, но и в надежде оживить у нее — интеллигентской элиты — вкус к забытому в глубокой дреме созданию своих новых исто­рических гениев. В вихревых струях водоворота республиканских пас­сионариев их деловая хватка и рвение прорвавшейся к властному рулю буржуазии привела, непосредственно в Милане, к созданию комиссии для выбора, т.е. грабежа, и отсылки в Париж достойнейших итальян­ских произведений. Конечно, все это проводилось при участии нашего старого знакомца (и по Тулону, и по коллизиям ареста Бонапарта по­сле термидорианского переворота) комиссара Саличетти, ставшего достойным завхозом при главнокомандующем, которому французское правительство выдало мандат, поощряющий его обращать особенное внимание на предметы итальянского искусства и науки, входить в дру­жеское общение с миланскими учеными и художниками, склоняя их, поскольку это возможно, принять французское подданство.


Манускрипты Леонардо да Винчи, тронувшие уже умы ученых архивариусов, носивших титул Doctores biblioothecae Ambrosianae, хранились в Амброзианской библиотеке, основанной в 1602 г. карди­налом Федерико Борромео в Милане, поручавшего собирать рукопис­ные редкости не только Европы, но и Азии, и открытую для всеобщего пользования в 1609 г. Библиотека была названа в честь миланского епископа Святого Амвросия Мидиоланского, которому приписыва­ется сочинение тридцати церковных гимнов, в том числе «Тебя Бога хвалим» (Te deum laudamus). Прах этого епископа, умершего 4 апреля 397 г., захоронен под алтарем Амброзианской библиотеки.


Редкости, прежде всего рукописи Леонардо да Винчи, были сра­зу взяты на заметку комиссией как драгоценнейшая добыча подоб­ного утонченного расхищения. «Бонапарту не трудно было отослать во Францию эти несметные сокровища ума и вдохновения, рукописи Леонардо да Винчи, упаковав их в глухие ящики, предназначенные для двух книгохранилищ Парижа. Это было поистине неслыханное завоевание, купленное ценой иноземной крови. Бонапарт без всяких колебаний похищал у Милана его величайший клад, в котором таи­лись элементы будущих знаний и открытий на целые века. Небольшое здание Амброзианской библиотеки вдруг словно опустело, утратив этот замечательный секрет итальянского гения. Дар графа Арконати, который благородно отверг щедрые предложения английского короля, был беспрепятственно увезен во Францию как часть военной контри­буции. Весь Милан на время как бы потускнел.


В Париже рукописей Леонардо да Винчи, вместе с другими про­изведениями искусства и науки, ожидали с величайшим нетерпением. Ящики задержались где-то по дороге на несколько месяцев, и фран­цузское правительство, волнуемое жаждой обладания, отправляло письма и запросы в Милан, торопя присылкою и требуя объяснений. Наконец, 25 ноября 1796 г. желанные ящики прибыли в Париж, о чем было немедленно оповещено в «Journal OfficieF, и рукописи Леонар­до да Винчи были размещены в двух библиотеках: Национальной би­блиотеке и библиотеке Института. Нужно сказать, что Франция су­мела сразу воспользоваться этим громадным научным капиталом. Ее ученые заинтересовались содержанием манускриптов, и уже в 1797 году в Париже появилось великолепное сочинение члена Института, Вентури, под названием «Essai sur les ouvrages physicomathematiques de Leonard de Vinci«, положившее основание серьезной разработке во­проса о научной деятельности Леонардо да Винчи»24.


Участие Наполеона в «разбазаривании» наследия Леонардо, как ока­залось, не нанесло ему особого вреда: ведь ничего не было изувечено и искромсано. Можно было считать это забавным эпизодом, поскольку в 1815 г., после вступления в Париж союзных войск, австрийский ко­миссар, представляющий интересы Италии, потребовал от Националь­ной библиотеки возврата вместе с другими учеными и литературными трудами и рукописей Леонардо да Винчи. Однако произошло недоразу­мение, неразрешенное до сих пор. Из Милана в Париж, по описи были отправлены: «Атлантический Кодекс» — обширный текст ир 399 листов большого формата (65 х 44 см), содержащих в себе 1750 рисунков, и еще 12 отдельных манускриптов. Вероятно, австрийский комиссар, составлявший требование, посчитал обширный «Кодекс» за весь объ­ем рукописей, поэтому в Милан в Амброзианскую библиотеку воз­вратился только «Атлантический Кодекс». Двенадцать манускриптов Леонардо да Винчи остались во Франции в Институте.


«Кодекс» издан за счет итальянского правительства отдельными роскошными выпусками, но оригинал его недоступен был публике: показывали под стеклом только один лист непосредственно в Амбро-зианской библиотеке.


«Все оставшиеся во Французском Институте манускрипты тоже изданы целиком и стали доступны миру. Они отпечатаны в шести огромных томах под редакцией и с французским переводом замеча­тельного почитателя Леонардо да Винчи, Равессона-Мольена. Этот знаток в течение десяти лет дешифровал, точнейшим образом пере­вел, снабдил обширными библиографическими примечаниями, обни­мающими всю литературу предмета, и издал с бесподобным факсими­ле каждого отдельного листа все рукописи Французского Института. Оригинальные листки манускриптов воспроизведены в издании Ра-вессона с тою благоговейною заботливостью, с какою оберегается неприкосновенная святыня: сохранен размер листков, цвет бумаги, с прозрачной дымной копотью времени, каждое случайное пятнышко, каждый росчерк руки, колорит полинявших чернил, и все эти бесчис­ленные факсимиле, как законченное художественное произведение, наклеены на великолепную дорогую бумагу длинных томов издания, на которых они выступают, как на белом поле. Многочисленные ри­сунки и чертежи сфотографированы так точно и тонко, что кажется, будто эти безукоризненные линии только что проведены магическою рукою художника. В переводе удержаны, с поправкою в квадратных скобках, даже незначительные ошибки и описки Леонардо да Винчи. Все сохранено в том самом виде, как было в оригинале.


Переворачивая лист за листом эти монументальные тома и даже еще не вчитываясь в печатный текст, сопровождающий факсимиле и сохраняющий все особенности слитного правописания Леонардо да Винчи по слуховому методу, невольно вовлекаешься в какую-то меч­тательную игру линий, фигур, сложных и безукоризненно правиль­ных рисунков всевозможных родов и типов. Здесь в самом деле рас­крывается душа Леонардо да Винчи, душа в ее отвлеченных парениях и прозрачных кристаллах научного творчества. Перед нами бесшумно скользят широкие полосы умственного света, раскрывая тайны приро­ды и выражая их в холодных, незыблемо правильных формулах мате­матики и механики. Чтобы постигнуть художественные произведения Леонардо да Винчи, с их сложным содержанием и тонко научными расчетами, которые создают волнующие эффекты, надо пройти труд­ную школу его отвлеченно-философского мышления, как оно отрази­лось именно в этих манускриптах Французского Института»25.


Мы цитируем этот отрывок из работы А.Л. Волынского «Леонар­до да Винчи», вошедшей в вышеприводимое издание «О науке и ис­кусстве» с оригинальными суждениями гениального флорентинца, чтобы прояснить нашу позицию в отношении столь парадоксально­го деяния, как «кража века» из миланской библиотеки манускриптов Леонардо да Винчи, совершенная главнокомандующим французской армии Бонапартом Наполеоном, получившим прямое указание своего республиканского правительства обращать особенное внимание на предметы искусства и науки (и он обратил).


Этот узаконенный (со стороны собственного государства) грабеж интеллектуально-художественной собственности мы в конкретных исторических условиях совершающегося революционного процесса вынуждены оправдать, несмотря на отрицательный набор юридиче­ских доводов. Я считаю, что в тех условиях неразберихи начинающейся в Италии эпохи освободительно-объединительного движения рукописи Леонардо служили бы «разменной монетой» различных амбициозных, но нищенствующих клик и, скорее всего, путем продаж рассеялись бы по миру; к нашему времени от них остались бы лишь воспоминания.


Переброска Наполеоном реликвий в Париж, полнейшая их сохран­ность и быстрое начало процесса публикаций (буквально на следующий год после доставки их в Институт) стимулировали и публикацию части рукописей, возвратившихся в Италию, после окончания наполеонов­ских войн в 1815 г. Поскольку Наполеон в 1796 г. действовал в рамках провидентных границ, то его инициатива не могла иметь деструктивно­го характера и в конечном счете имела позитивное значение. Неиспове­дим механизм сопричастия и содействия гениев друг другу, даже после материализованной кончины одного из них или даже обоих.


В свое время Франциску I не удалось перевезти в Париж «Тайную Вечерю» Леонардо да Винчи, для чего надо было бы вырезать всю стену трапезной в монастыре Santa Maria delle Grazie, то и в 1796 г. во­енные инженеры Итальянской армии отговорили Бонапарта от такого предприятия: они утверждали полную утрату произведения искусства во время такой операции. Однако, несмотря на приказ, который Бо­напарт написал почти на ходу на приподнятом колене о сбережении леонардовской фрески, полностью охранить ее от вандализма солдат ему не удалось. Как не удались ему распоряжения о предотвращении мародерства французской армии, вызвавшие волнения в самом Мила­не, когда сам Бонапарт находился в военном лагере вблизи Мантуи.


Бонапарт с батальоном пехоты, кавалерии в 300 всадников и ше­стью орудиями немедленно отправился в Милан, куда прибыл 24 мая вечером, восстановив спокойствие, обеспеченное обычными его ме­рами — расстрелами, взятием заложников и возложением круговой от­ветственности за своих солдат и сторонников на целые корпорации. В этот же вечер Бонапарт писал знаменитому итальянскому астроно­му и геометру Ориани. Я предлагаю другой перевод письма по срав­нению с переводом его в книге историка и теоретика искусства Акима Львовича Волынского (1861-1926) «Леонардо да Винчи» (1900; 2-е изд. 1909), который показался мне слишком тенденциозным, что следует, на­пример, из перевода фразы Наполеона «Гении — это французы, как бы ни называлась страна, где они родились»26. В нашем варианте письмо звучит следующим образом. «Науки, которые делают честь уму людей, и художества, которые украшают их жизнь и передают потомству па­мять дел великих, должны, конечно, быть и почтены, и уважены. Все люди гениальные и всякий человек, стяжавший известность в литерату­ре, должны быть братьями, в какой бы стране не родились.


В Милане ученые люди не пользуются теми знаками уважения, кото­рые бы следовало им оказывать. Удалившись в свои кабинеты, они уже считают себя счастливыми, если их оставляют в покое. Не так должно быть нынче. Я приглашаю всех ученых мужей соединиться и предлагать мне свои мысли о способах и нужных им средствах для придания наукам и художествам новой жизни, новой деятельности. Те из этих ученых, ко­торые захотят переселиться во Францию, будут приняты тамошним пра­вительством радушно и по достоинству. Французский народ более ценит приобретение одного ученого математика, одного славного живописца, одного человека известного по какой бы то ни было отрасли наук или художеств, чем приобретение самого богатого города.


Передайте же, гражданин, эти чувства и эти слова всем ученым мужам Миланской области.


Бонапарт»


В рядах республиканской армии грабежи и жестокости были свой­ством и инструментом подавления оккупированного населения. Так, генерал д’Аллемань из дивизии Лагарпа и стоявший у Пичигетоне, 9 мая писал Бонапарту: «Тщетно до сегодняшнего дня пытался я пре­кратить грабежи. Поставленная мной стража не помогает, бесчинства достигли крайних пределов.


Необходимо было бы для устрашения примерно наказывать вино­вных. Я не знаю, в праве ли я налагать такие наказания»27.


На другой день после замирения миланских мятежников, Бонапарт обратился на Павию и с отрядом в 1800 человек рассеял у Бинаско 700-800 вооруженных крестьян, и 26 мая подступил к воротам Павии. Предложение сдаться было отвергнуто. Попробовали разбить ворота огнем орудий. Эта попытка не увенчалась успехом, зато удалось кар­течью прогнать толпы вооруженных крестьян с валов, находящихся у ворот. После этого колонна приблизилась к ним и разрушила их ударами топора. Тотчас вся колонна ворвалась через разбитые ворота и овладела несколькими соседними домами. Под их защитой проник­ла и кавалерия, помчалась по улицам, разгоняя вооруженных людей. После этого вскоре появился магистрат, духовенство и прочие и заяви­ли о покорности города.


Бонапарт приказал расстрелять каждого десятого человека из гарнизона. Коменданта предал военному суду, приговорившему его к смертной казни, приказал поджечь город с нескольких концов и по­зволил разграбить его в течение нескольких часов.


После этого решительного акта устрашения Бонапарт вернулся в Лоди и нагнал свою армию на пути в Брешию, куда он вступил с ней 28 мая.


30 мая в 7 часов утра началась французская атака на Боргетто. Ин­тересно, что во время этой атаки австрийский командующий Болье, находившийся в Сан-Джорджио, едва не был взят в плен. Именно там, где появился с разницей в небольшое время французский командую­щий: у Бонапарта произошел сильнейший приступ головной боли, и он, чтобы принять ножную ванну, отъехал от Боргетто, где сражение затихало в пользу французов, в тихое местечко Сан-Джорджио. А там австрийский эскадрон кавалерии под началом Зеботтендорфа и нат­кнулся на Бонапарта; едва успели часовые запереть ворота, генерал же в одном сапоге, с босой ногой спасся через заднее крыльцо…


Несколько ранее, будучи в Лоди 14 мая, Бонапарт получил посла­ние от Директории, содержащее план ведения войны в Италии. Этот план намечался в общих чертах, но не предписывался к исполнению. План состоял в разделении 40-тысячной Итальянской армии на две части. Одна половина под командованием Бонапарта должна пойти в Нижнюю Италию для революциализации этих областей, т.е. Пап­ской и Неаполитанской (так говорится в «Мемуарах»). Другая поло­вина под начальством Келлермана должна была блокировать Мантую и охранять линию по р. Эч.


Бонапарт, конечно, возмутился самой возможности таких планов Директории, и в своем ответе от 14 мая, лишь намекнув на свою оби­ду, доказывает нецелесообразность разделения командования.


Датированное 28 мая послание Директории гласит: «Гражданин генерал, вы, по-видимому, желали бы продолжать вести всю совокуп­ность операций настоящей кампании в Италии. По зрелом обсужде­нии этого предложения и питая глубокое доверие к вашим талантам и республиканскому усердию, Директория разрешила этот вопрос в положительном смысле.


Генерал Келлерман останется в Шамбери и т.д.»28.


Итак, 30 мая французы перешли Минчио, поскольку австрийцы от­ступили на север к Тиролю, вдоль восточного берега Гардского озера.


Это отступление предоставило Мантую самой себе. 3 июня глав­ная квартира Бонапарта была в Вероне — сильно укрепленном пункте, который, защищая Адидже, обеспечивал для Бонапарта обладание обоими берегами реки и который имеет еще другое стратегическое значение вследствие своего топографического положения. Многочис­ленные горные отроги, идущие от Тирольских гор к югу вдоль Гард-ского озера, спускаются и переходят в равнину у Вероны, которая, следовательно, расположена у подножия образуемых ими долин. По сторонам этого пука отрогов лежат долины Адиджская и Брентская, со стороны которых и можно было ожидать атаки австрийцев. Верона, таким образом, была центральным пунктом по отношению к каким бы то ни было наступательным движениям противника и сделалась поэ­тому также опорной точкой стратегии Бонапарта. 4 июня войска его обложили Мантую. Достигнув теперь цели своих операций, Бонапарт временно перешел от наступательных действий к оборонительным, остановил движение вперед своих сил и занялся закреплением за со­бой территории вдоль течения р. Адидже и обеспечением скорейшего успеха осады Мантуи.


Как мы уже говорили выше, герцог Пармский присоединился к Конвенции 9 мая, а 17-го последовал его примеру герцог Моденский. 5 июня неаполитанское правительство, пробужденное от своей мечты о безопасности королевства, подписало перемирие, отозвав свои вой­ска из коалиционной армии и корабли из британского флота29.


«Я вижу только одно средство не быть разбитым осенью: это -устроить дела так, чтобы нам не пришлось двигаться в Южную Ита­лию». Так как папа еще держался, то Бонапарт, воспользовавшись временем, которое необходимо было австрийцам для приготовления к новому походу, двинул в папские государства корпус Ожеро, со­провождая его и лично. 19 мая он достиг Болоньи, а 24-го подписал перемирие. Кроме Болоньи, французы, до подписания мирного до­говора в Париже, удерживали Феррару и Анкону, а папа выплачивал 21 млн франков контрибуции (за беспокойство), а также должен был поставить лошадей и другое военное снаряжение и, конечно, передать 100 произведений искусства.


Успехи Бонапарта от предприятий против Легатских провинций Папской области были очевидны и без специального похода Итальян­ской армии в Нижнюю Италию. Сам Бонапарт направляется в Милан, чтобы ускорить открытие подступов к миланской цитадели.


В Милане Бонапарт пишет 23 прериаля (16 июня) 1796 г. письмо Жозефине (из нашего архива).


«Милан, 23 прериаля (16 июня) (1796) Жозефине

Где тебе передадут это письмо? Если в Париже, то я определенно несчастлив. Ты не любишь меня больше. Мне остается только умереть… Возможно ли это? Все змеи фурий обитают в моем сердце, и я существую уже лишь наполовину. О ты!.. Мои слезы текут, нет мне ни покоя, ни надежды. Я чту волю и поддающийся исцелению закон судьбы. Он дал мне славу, чтобы заставить меня с еще большей горечью почувствовать мое несчастье. Я привык бы ко всему при новом положении дел, но я не могу приучить себя к тому, чтобы больше не ценить тебя. Но нет, это невозможно. Моя Жозефина уже в пути. Она любит меня, хотя бы немного. Столько обещанной любви не могло исчезнуть за 2 месяца. Я ненавижу Париж, женщин и любовь. Мое состояние ужасно, а твое поведение… Но должен ли я винить тебя? Нет, твое поведение диктует твоя судьба: столь очаровательная, столь прекрасная, столь нежная, ты должна была стать орудием моего отчаяния.

Тот, кто передаст тебе это письмо, — это г-н герцог Сербеллони, один из самых крупных сеньоров этой страны, который направляется в Париж, чтобы засвидетельствовать свое почтение правительству. Прощай, Жозефина. Стоит тебе подумать обо мне, и я буду счастлив, я полностью изменюсь. Обними милых детей. Они пишут мне очаровательные письма. Раз уж я не могу больше любить тебя, я люблю их все больше. Невзирая на судьбу и честь, я буду любить тебя всю жизнь.

Сегодня ночью я перечитал все письма, даже то, что написано твоей кровью. Какие чувства они заставили меня испытать! Гражданке Бонапарт


Улица Шантерен №6 Париж»


Жозефина еще не выехала, но стала понимать и без всевозможных просьб и понуканий, что нужно это сделать, поскольку в последних письмах, в том числе и в представляемом, замаячил некий смутный образ в виде слов и выражений: «горечь», «несчастлив», «ты не лю­бишь меня», а в некоторых письмах какие-то неприятные рассужде­ния насчет «разрыва», «развода» и пр.


Жозефина начинает укладывать багаж в перерывах между объятиями с дорогим Ипполитом, когда и читаются письма мужа. В них, между тем, рефреном проходит мысль, что у жены есть любовник. И это наводит ее на парадоксальную идею: взять Шарля с собой в Италию, якобы интенданта вместе с жуликами-поставщиками, с которыми у Жозефины деловые от­ношения, особенно активизировавшиеся после высказывания Бонапарта в одном письме: «Если хочешь кого-нибудь пристроить, можешь прислать его сюда, я подберу ему место». Современник следующим образом поды­тожил подобные обстоятельства: «Одна общая для всех мысль объединяла множество самых разных людей — жажда денег, и для того, чтобы их до­быть, годились любые средства. Элегантнейшие женщины не брезговали сделками с поставщиками и соглашались хранить и предъявлять образцы товаров, на которых спекулировали они сами или их протеже, а в то время протекция добывалась лишь ценой раздела барышей»30


24 июня в крайней подавленности, заливаясь слезами и рыдая, Жозефина после обеда, устроенного в ее честь Директорией, садится в берлину с мопсом Фортунэ, укусившим Наполеона за лодыжку в первую брачную ночь; с двумя сопровождающими лицами — уполно­моченными Жозефом и Жюно, на которых возложена задача: генералу привезти генеральшу; и третьим — Шарлем, интендантом-компаньоном, с которым Жозефина сидела, касаясь коленями.


Не будем останавливаться на банальностях: гениальный муж-простак или очень занятой человек и бездельница-жена с определен­ными эротико-сексуальными возможностями и потребностями, удач­но насыщаемыми любовником-ничтожеством.


Позднее историки усреднили наполеоновский образ: молодого Бонапарта с колотящимся сердцем, сгорающего от желания принять в объятия чересчур желанную жену с эмоциями, переходящими на подсо­знательный уровень с охватом всего человеческого естества; с Наполео­ном, Первым консулом и императором, следующим логическим путем прагматика, поступающего в любви с точностью ходов шахматной ло­гики. Односторонняя любовь подобна не качелям, где возможны взлеты и падения, а затухающему маятнику, в котором вслед за возвратом чувств любви следует их гашение с постоянным уменьшением амплитуды.


26 июня Бонапарт покинул Болонью и в Пистойе присоединился к дивизии Вобуа. 29-го с ней вместе он вступил в Ливорно, захватив там английские товары, что внесло в кассу Директории 12 млн фран­ков. Бонапарт оставил Вобуа с двухтысячным гарнизоном в Ливорно и По и отправился к армии, стоявшей у Эча.


То же сделал Ожеро со своей дивизией, после того как из найден­ных в Урбино и Ферраре орудий он отправил в артиллерийский парк в Боргофорте 70 орудий для осады Мантуи. Настроение жителей этих папских городов было настолько благоприятно для Франции, что до­статочно было вновь учрежденной национальной гвардии для обеспе­чения обладания ими. Поэтому в конце июня дивизия Ожеро снова присоединилась к армии.


А 27 июня пала цитадель Милана.


В июне больной австрийский генерал Болье сложил с себя звание главнокомандующего, временно передал командование генералу Ме-ласу и в конце месяца отбыл из армии.


После отказа от перемирия на Верхнем Рейне и наступления Жур-дана, эрцгерцог Карл, ставший командующим, отразил это насту­пление, но три недели спустя, 23 июня, Моро с Рейнско-мозельской армией перешел Рейн у Страсбурга. Но еще до этого австрийское пра­вительство определило генералу Вурмзеру идти с подкреплениями в Италию и взять на себя там командование.


Пока Вурмзер с подкреплениями доберется до места назначения, у Бонапарта появилась трехнедельная передышка, которую он мог по­святить прибывающей супруге.


Вечером 30 июня, в четверг Бонапарт во Флоренции с курьером получает письмо от Жозефа о скором ее прибытии. Реакция его на это сообщение дошла до нас:


«Бертье, — кричит он, обезумев от вожделенного восторга, распа­ленного четырехмесячным воздержанием, терзающим его по ночам, -Бертье, она едет. Вы слышите, она едет. Я же знал, что в конце концов она решится»31.


Наверное, с молодым Бонапартом случилось то, что бывает в начале взрослой жизни с молодым человеком, которому «обозначилась» под­ходящая и состоятельная (об этом ниже), подвернувшаяся или подстав­ленная (см. дальше) женщина, умело и своевременно ему отдавшаяся, к тому же уже хорошо усвоившая все предыдущие немудреные уроки доставления мужчине плотских удовольствий. В его глазах виконтесса была богатая принцесса «голубых кровей», тогда как у Жозефины не было ничего, кроме долгов, и никаких приносящих миллионные дохо­ды плантаций на Мартинике. Титул же был узурпирован: ее первого, гильотинированного революцией мужа Александра Богарне в бурбон-ское (в 1785 г.) время чиновник королевской геральдической службы уведомил, что тот «не в праве притязать на представление ко двору». Сам Баррас и другие в своих записках утверждают, что Роза (Жозефи­ной ее «окрестил» Наполеон), сделалась «лишней» для влиятельного члена Конвента Барраса, ибо перед ним замаячила белотелая, молодая, т.е. свежая и, несомненно, более красивая Терезия Тальен.


Александр Богарне, с юности «красивый мальчик», обладал природ­ным легкомыслием наряду с сомнительным дворянством, происходя скорее из нотариусов или судейских чиновников, конечно, без какого-либо потомственного дворянства, возможно, служилого, но не более чем с 20-летним стажем. Однако любвеобильный Александр после бра­ка с Розой по расчету (?), был обезоружен ее кротостью, томностью (природный дар с Антильских островов) и смирился с ее невежеством, безграмотностью и ребячеством креолки, влюбившейся в него, а за­тем ощутившей его ничтожество и надоедливость педантизмом и фа­товством. Потом появилось двое детей, и произошел уход мужа от нее к другой женщине. Далее — революция, взлет Александра, влиятель­ного члена, затем председателя Учредительного собрания, говоруна-якобинца, весьма напыщенного оратора, способного с равной легко­стью говорить о положении евреев и наводнениях, о монахах и путях сообщения. Как бездарный и нерешительный генерал армии, он был арестован и, когда начался террор, угодил под гильотину. Его жена тоже попала в тюрьму и со дня на день ожидала казни. Чудом осталась жива, и благодаря термидорианскому перевороту 1794 г. вышла на свободу. Вероятно, психика ее была подорвана, потому что она стала удивитель­но доступной и сговорчивой женщиной, не умеющей сказать «нет!». Чем ловкие дельцы потом в полной мере пользовались.


Из мемуаров Барраса следует, что здесь придумывать ситуацию ему не требовалось, нам известно о вечернем обеде его с Розой 13 ванде­мьера, на котором, «нисколько не сочувствуя секциям, г-жа де Богарне лично была целиком наша, но вряд ли она что-то собой представляла». Она узнала от самого Барраса, как роялисты угодили под картечь на паперти Святого Роха на улице Сент-Оноре и как этими картечными залпами смел их оттуда маленький Буонапарте, встречаемый веселой вдовой Богарне в известной хижине Терезии Тальен. Подобное напи­сание фамилии было указано в газете «Монитер» от 22 вандемьера. Да и сам маленький генерал тогда произносил свою фамилию «Буана-парте». Однако едва ли веселая вдова обратила на него свое внимание с любовной стороны, да и не только тогда, но и впоследствии. Если от­бросить прагматическую точку зрения полезности, то она не любила его никогда или не могла полюбить: это был не ее мужчина. Может быть, какие-то благодарственные или жалостливые ассоциации возни­кали в ее сознании к поверженному и изгнанному Наполеону накануне собственной ее смерти 29 мая 1814 г. Последние слова Жозефины были: «Бонапарт… Остров Эльба… Король Римский…»


Кумиром ее был Баррас, которого она видела «сидящим в одном из больших бархатных кресел с золотым позументом, которыми была меблирована вся его квартира; немного походя на исповедника, он поочередно выслушивал тех, кто справа и слева осаждали его с дела­ми, и принимал, с риском их потерять, адресуемые ему прошения». Он был похож на настоящего монарха, и она боялась даже мечтать о том, чтобы он женился на ней. Когда же прогнозировался ее брак с Бонапартом, она сказала Баррасу: «Вас я буду любить всегда, мо­жете на это рассчитывать. Роза всегда будет ваша и в вашем распоря­жении, стоит вам только подать знак». С ним она испытывала острое сексуальное влечение — удовлетворение, и, полагала ее немудреная креольская душа и натура южанки, эти оргазмоистические экзерци-ции и есть вершина любви.


Между тем была ситуация, когда Бонапарт, ерзая от нетерпе­ния на тахте, ждал Розу у нее дома. Она же пришла, после встречи с Баррасом, который предвкушая сладость общения с молодой бело­телой Терезией Тальен и ее роскошным бюстом, прохладно обошел­ся с Розой, после чего она залилась горючими слезами. Корсиканец же подскочил, воскликнув: «Я потребую от него объяснений». На что Роза заключила: «У него несколько резковатые манеры, но он очень добр, очень услужлив; это друг, и ничего больше». Баррас же приво­дит обращенные к нему такие ее слова: «Разве можно привязаться к другому после того, как любила такого человека, как вы?».


Бонапарт поверил или, может быть, хотел поверить: у него возни­кали в воображении химеры, которые подчас заменяли в его сознании жизненные реалии.


Итак, Жозефина едет к Бонапарту. Два дня провела в Фонтенбло у бывшего тестя Богарне и своей тетки г-жи де Реноден, которые уза­конили свою связь.


7 и 8 июля в Лионе ее встречают как монархиню: войска в парадной форме, цветы, речи, кантата… Она еще не пресытилась. От перспекти­вы встречи с мужем на ее чело набегает мрачная тень, которая по ночам, однако, уходит, ибо на ночлег комнаты в гостиницах — ее и Ипполита -располагаются по соседству. То же происходит и у Жюно с хорошень­кой Луизой Компуэн. Жозеф помалкивает, но когда-нибудь заговорит.


8   следующих каретах, кроме горничных и юной прислуги, едут компаньоны Монглас и Амлен, а также князь Сербеллони, президент будущей Цизальпинской республики, сестры Французской республи­ки. (Бонапарт на территории Италии образовывал республики-сестры, которые со временем делались французскими департаментами.) Все вместе пользуются эскортом, сопровождающим генеральшу: на доро­гах неспокойно.


Кортеж следует через Шамбери, Ланлебур, Мон-Сени, Новалеза… Турин и через восемнадцать дней достигает ворот Милана с сияющим Бонапартом и экипажем, запряженном «шестериком».


Бонапарт, наконец, может обнять свою обворожительную женуш­ку. Скорей во дворец Сербеллони, в котором изысканно меблирован­ные комнаты ждут его с сокровищем, в котором концентрированно должны сойтись им же разбуженные потоки животворящей энергии души и тела, тех горячих эмоций, изливаемых до этого в письмах.


У него впереди целых два дня наслаждений Эдема, как он уже сло­весно определял. но он слышит отрезвляющие слова, что даже не сразу доходит до его сознания: у Жозефины «колотье в боку», и во­обще, она очень устала. (Ведь позади была бешеная совместная ночь с Шарлем Ипполитом и ей бы малость отдохнуть.) Похоже на то, что, прикидываясь больной, ей удалось в эти два дня увильнуть от дел в camera matrimoniale (ит. — супружеская спальня).


Еще находясь в любовном угаре, инстинктивно ощущая наличие лю­бовника, которому предназначались и уходили все чувства и созидатель­ная женская энергия, прозревая обман и одновременно прогоняя от себя закулисные картины артистического лицедейства супруги, в частности с «колотьем в боку», Бонапарт направляется в действующую армию.


17 июля 1796 г. из местечка Мармироло он пишет своей обожае­мой Жозефине, которая, работая на опережение и представляя себе со всей ясностью свой притворственный перебор, пишет Бонапарту письмо-записку с миланскими новостями, на которое он и отвечает.


Письма Бонапарта из Мармироло от 17 июля, из Вероны от 22 ноя­бря и во фрагментах от 23 ноября 1796 г. точным образом подкрепля­ют вышеприведенный тезис и полностью подтверждают затухающую амплитуду модели односторонней любви.


«Мармироло, 29, в 2 часа пополудни


Я получил твое письмо, мой обожаемый друг, оно наполнило мое сердце радостью.

Я тебе благодарен за труд, который ты взяла на себя, чтобы сообщить мне свои новости, твое здоровье должно быть наилучшим, сегодня я уве­рен, что ты выздоровела. Я очень склоняюсь к тому, что езда верхом на лошади не может не пойти тебе на пользу. Я не думаю, что ты должна употреблять другое лекарство, это как раз то, которое может прекра­тить твои регулы. Твоя боль проистекает оттуда, это то, что повлекло за собой причину твоей боли в результате, должно быть, лекарства.


С тех пор, как мы расстались, я все время печален. Мое счастье — быть около тебя. Какие ночи, мой добрый друг, я провел в твоих объятиях. Без конца я вновь просматриваю в своей памяти воспоминания всего того, что мы делали: твои поцелуи, твои слезы, твоя милая ревность и очарование несравненной Жозефины вновь беспрестанно зажигают горячее и обжигающее пламя в моем сердце и в моих чувствах. Когда, свободный от всякой тревоги, от всякого дела, смогу ли я забыть те мгновения возле тебя, только тебя любить и не думать о счастье тебе это говорить, тебе это доказывать. Я тебе пошлю твою лошадь, но я надеюсь, что ты скоро сможешь ко мне присоединиться. Я думаю несколько дней о том, как люблю тебя, но с тех пор, как я тебя видел, я чувствую, что люблю тебя в тысячу раз больше, чем с тех пор, как узнал тебя. Я тебя обожаю все эти дни все больше, это хорошо доказывает, насколько является ложной максима де ла Брюэра, что любовь приходит разом, все в природе имеет свой ход и разные ступени роста.

Ах! Я тебя прошу, позволь мне увидеть хоть какие-нибудь из твоих недостатков, будь менее прекрасной, менее грациозной, менее нежной, менее доброй.

Особенно, не будь никогда ревнивой и не плачь никогда, твои слезы лишают меня рассудка, сжигают мою кровь. Думаю, что это более не в моей власти иметь мысль, которая не была бы твоей, и идею, которая не будет тебе послушна.

Ты отдыхай, побыстрее восстанавливай свое здоровье, приезжай, присоединяйся ко мне, чтобы прежде, чем умереть, мы могли бы сказать: у нас было столько счастливых дней!!!


Тысячи поцелуев, и даже Фортунэ, несмотря на его злобность и то, что ты привязана к нему.


Наполеон Бонапарт своей супруге Жозефине, 17 июля 1796 г


Военные действия развернулись у Мантуи, крепость которой го­сподствовала над отрогами долин рек Минго и Адидже. Именно вдоль них вдвигались в Италию австрийские войска. Итальянский те­атр военных действий, начавшийся 1 августа 1796 г., продолжался до 2 февраля 1797 г. Осаду Мантуи пытался снять с 70-тысячной армией Вурмзер. Но был разбит в сражениях при Лонато (3 августа) и Ка-стильоне (5 августа). Клаузевиц обозначает восемь последовательных боев в период с 29 июля по 5 августа одним собирательным названием «сражение при Кастильоне».32


Через месяц (три недели Бонапарт стоял на Эге) Вурмзер со Вто­рой армией в 50 тыс. человек предпринял новое наступление в доли­не Адидже. В течение 12 дней австрийская армия была разгромлена: сначала 4 сентября упреждающим ударом при Ровередо Бонапарт громит авангард австрийцев, затем 8 сентября отбрасывает у Басса-но самого Вурмзера, который с боями (у Череа 11 сентября, под Вил­ла Импента 12 сентября — в обоих случаях удачными для австрий­цев, но закончившимися поражением у Сан Джорджио и Фавороиты 15 сентября) укрылся в Мантуе. Клаузевиц справедливо подчерки­вает, что, хотя задача прорыва блокады Мантуи и была, на первый взгляд, Вурмзером решена, но в стратегическом плане армия в 29 тыс. человек, включая 4-тысячную кавалерию, оказавшись в Ман­туе фактически запертой, была обречена на голод и вымирание. 42-тысячной французской армии оставалось ждать, когда вся эта ав­стрийская масса сложит оружие.


В ноябре Третья австрийская армия, сопоставимая по численно­сти с разбитой армией Вурмзера, под командованием генерала Аль-винци двинулась с севера на Итальянскую армию. Последняя была ослаблена предыдущими кампаниями и существовала без заметного подкрепления из Франции. Основной целью армии Альвинци ста­вилась задача прорвать блокаду Мантуи. В австрийских планах еще предписывалось:


«Фельдмаршалу графу Вурмзеру предложить со всеми свобод­ными силами, какие окажутся в Мантуе, атаковать и прогнать бло­кирующий Мантую корпус, прорваться в тыл французской армии и тем способствовать счастливому исходу сражения, которое должно произойти под Вероной, чем и будет осуществлено освобождение Мантуи»33. Венские стратеги в своих кабинетах тешили себя и окру­жающих «мудрыми» решениями точно так же, как и через три года они будут составлять диспозиции сражений для Суворова.


Понимая затруднительность своего положения, Бонапарт для яко­бы достижения оперативного простора эвакуирует свои силы из Ве­роны и вообще с веронских позиций, куда, включая обратное вступле­ние в Верону, пришлось возвращаться. Клаузевиц считает этот маневр Бонапарта бесполезным34, как и ряд его действий 15 и 16 ноября при Арколе, которые были явно ошибочными. Лишь атака 17 ноября была оправдана, ее Клаузевиц находит «правильной и необходимой, а дис­позицию к ней по крайней мере понятной»35.


Историк и летописатели реконструировали ход событий при Арко-ле, начиная с 15 ноября, из которого следует, что «15 утром Бонапарт всего лишь предводитель отступающей орды. Но если понедельник 15 ноября 1796 вошел в историю, герой этого дня стал легендой. Эта легенда долгие века будет изображать его хватающим знамя и под до­ждем картечи и пуль бросающимся на мост во главе солдат, с которы­ми он покорил полмира. Она, разумеется, обойдет молчанием второй эпизод — как бегущие (от неприятеля. — В.К.) солдаты увлекли с собой генерала и не заметили, когда он увяз в болоте (свалился с коня в бо­лотную жижу — погрузился по пояс, как Наполеон пишет в «Мемуа­рах». — В.К.), откуда его с большим трудом вытащили Мармон и Луи Бонапарт, счистившие с него грязь и вновь посадившие на коня. Затем легенда покажет героя Италии, атакующим неприятеля и вынуждаю­щим его очистить деревню. Однако битва при Арколе состоится лишь через день, в среду 17. Вот тогда французы сумеют выбраться из бо­лота и опрокинуть неприятеля на равнине»36.


Эпизод со знаменем на самом деле случился во время боев за Ар-кольский мост. Но произошел он с генералом Ожеро, который со своей дивизией продвигался по плотине к мосту. Ему пришлось встретить мощный фланговый огонь неприятеля. Авангард дивизии повернул было вспять, но тут подоспел сам Ожеро и, схватив знамя, бросился на мост и водрузил его там. Но и это не помогло. Генералы, убедив­шись, что они попали в плохое положение и что никакими диспози­циями здесь делу не поможешь, решили добиться всего храбростью и самоотвержением, надеясь, что им, несмотря ни на что, удастся все-таки прорваться и кратчайшим путем исправить ошибку. Но все было напрасно! Четыре генерала: Ланн, Вердье, Бон и Верже ранены, -и все же колонна снова отступает.


Очевидно, эпизод «со знаменем на мосту Арколе в руках водрузив­шего его Ожеро» был доложен командующему, который использовал его уже в своих личных политических целях, обуревавших Бонапарта после сражения при Лоди. Воспроизвел ли он имитацию с собствен­ным водружением знамени на мосту или просто составил для Дирек­тории соответствующее фальсифицированное донесение, — доказать эти обстоятельства сейчас едва ли возможно.


Поэтому в реляции это представлено так: «Сам Бонапарт спешит к месту боя. Он слезает с коня, обращается с речью к войскам, на­поминает им о Лоди, хватает знамя и устремляется на мост, — на­прасно! Колонна поворачивает назад, австрийцы проникают на мост, настигают бегущих, врываются в их толпу, а Бонапарта, которого ав­стрийцы чуть не захватили в плен, его гренадеры с трудом увлекают за собой и спасают»37.


Необходимость в более подробном исследовании аркольского эпизода, реального, без Бонапарта, затем вымышленного, но уже с главным героем Бонапартом, а не с другим генералом, обусловлена тем, что наполеоновская мифология в XIX в. всерьез начала созда­ваться именно с этого эпизода, а не с «Мемуаров с о. св. Елены», поскольку к тому времени, когда появились «Мемуары», уже были созданы живописные произведения, изображающие со знаменем в руках Бонапарта — героя на Аркольском мосту. В Милан специаль­но приехал Жан Антуан Гро (1771-1835), ученик Давида, живопи­сец и рисовальщик, чтобы изобразить героя с обнаженной головой и знаменем в руке, бросающегося на Аркольский мост. Командую­щий непоседлив, но Жозефина сажает его к себе на колени и застав­ляет принять нужную позу. Гро может приступить к эскизам… Само­го художника Жана Антуана Жозефина встретила в Генуе, очаровала и очаровалась, и поскольку он пожелал написать портрет командую­щего, то она привезла его с собой. Гро оказался для Наполеона имен­но тем живописцем, который с воодушевлением включился в сози­дание наполеоновского мифотворчества. Последующая его картина из легендарного Египетского похода «Посещение Первым консулом зачумленных в Яффе» стоит в этом же ряду. Он стал с 1800 г. офи­циальным художником Наполеона. Созиданию мифа предназначены многочисленные гравюры на аркольскую тему, бюсты Бонапарта в римском стиле (Гудона), один из которых находится в нашем собра­нии: из тех 20 бюстов, назначенных для столов градоначальников 20 крупнейших городов России, где должна была после победы Напо­леона обосноваться пронаполеоновская администрация. По легенде, эти 20 бюстов остались при московском пожаре в Кремле и погибли, но оказалось, что не все. Во всяком случае, один бюст сохранился и находится в нашем собрании. Величественные статуи Наполеона в полный рост в римских тогах (Канова), литература, публицистика, драматические произведения, всевозможные кантаты, наконец, поэ­зия, перехлестнувшая границы наполеоновской Франции и даже ее эпоху вместе со стилем ампир, — все это способствовало созданию наполеоновского мифа, модифицированного в общечеловеческие яв­ления «спасителя» и «бонапартизма».


Сражение при Арколе, наполненное тактическими ошибками с обеих противоборствующих сторон, выявленными Клаузевицем в последующих аналитических разборах, начиная с разбора перво­го наступления Вурмзера, второго наступления Вурмзера и перво­го наступления Альвинци38. Он оперирует «исключительно теми данными, которые находятся в повествованиях Жомини и генера­ла Нейперга или в оригинальных донесениях Бонапарта и Бертье, и ограничивается лишь тем, что располагает эти данные в том по­рядке, в каком они придают целому наиболее понятную и связную форму. Но, где имеются такие скудные и так путанно (и умышленно сфальсифицированные. — В.К.) переданные данные, даже самое тща­тельное их сопоставление не может оградить от ошибок…»39. Так интеллигентно Карл Клаузевиц, в молодости друживший с Жерме-ной де Сталь, говорит о вранье некоторых полководцев.


Аркольский эпизод (его повторяет Е.Тарле40) анализируется нами на основании работ Клаузевица41. Граф Мольтке, Альфред фон Шлиффен и Ганс Дельбрюк выделяют политический аспект воен­ных баталий Наполеона42. Что — верно, и будет в дальнейшем рассма­триваться нами в связи с военным искусством Наполеона Бонапарта. Однако становится очевидным, что аркольский эпизод для истори­ков проистекает из «Мемуаров» самого Наполеона и, конечно, из его донесений. После ознакомления с его первыми публицистически­ми работами 1791-1793 гг., в которых он эффектно использует для усредненно-социальных слоев населения типично журналистские пиар-ходы, становится очевидным, что такой индивидуум, как Бона­парт, для достижения своих целей не остановится ни перед какими морально-этическими запретами, даже перед фальсификацией. Кро­ме того, заинтересованные слои общества, нажившиеся на револю­ции, усвоили, исходя из поведения Бонапарта во время событий на Корсике 1790-1791 гг. и в связи с разгоном путча роялистов 13 ванде-льера IV г. (5 октября 1795), если нужно (т.е. если, как он посчитает, возникнет политическая необходимость), он будет стрелять из пу­шек в безоружных людей. Когда мы приходим в «телячий восторг» от некоторых, мягко выражаясь, противоправных актов Бонапарта, нужно помнить, что в его лице разжиревшие на революционных ме­таморфозах толстосумы нашли «свою шпагу».


Такой классный публицист (дорвавшийся до общественного канала журналюга) эпизод с водружением знамени на Аркольском мосту генералом Ожеро, конечно, использует в своем донесении во­енному министру и Директории (он не брезговал писать и каждо­му директору в отдельности), но в реляциях генерал Ожеро будет заменен собственной персоной. Можно повториться, что именно с этого донесения и начинается всерьез миф о Наполеоне, обрамлен­ный поставками правительству награбленного итальянского золота, денежных знаков, ценных вещей (камею Гонзаго — Жозефине) — про­изведений искусства и историко-художественных шедевров (кроме рукописей Леонардо да Винчи, бронзовых коней венецианской ба­зилики Сан-Марко с византийско-константинопольского ипподрома, ватиканского Аполлона Бельведерского), цены не имеющих.


Вечером в Вероне 1 тримера (22 ноября), переключившись на от­дых после вполне успешных ратно-хозяйственных дел, можно было расслабиться в чувственно-эротической сублимации, и молодой 27-летний человек легко вызывает в воображении сексуальный образ любимой женщины и воплощает этот образ на бумаге в своем письме.


«Верона, 1-е тримера (22 ноября) (1796) в 10 час. Вечера. Я ложусь в постель, моя дорогая Жозефина, а мое сердце хранит твой обожаемый образ и удручено болью оттого, что я столь долго на­хожусь вдали от тебя. Но я надеюсь, что через несколько дней я буду более счастлив и смогу к своему удовольствию представить тебе до­казательства той любви, которую ты мне внушаешь. Сегодня мы разбили противника. Мы взяли тысячу пленных и пото­пили более 300 человек в Адидже; надеюсь, что через несколько дней все решится.

Ты мне больше не пишешь. Ты больше не думаешь о своем добром дру­ге, жестокая женщина. Разве ты не знаешь, что без тебя, без твоего сердца, без твоей любви для твоего мужа нет ни покоя, ни счастья, ни жизни?

Я с печалью ложусь в постель. О Боже, как был бы я счастлив, если бы мог присутствовать при твоем очаровательном туалете. Малень­кое плечико, маленькая белая грудь, упругая и красивая, а кроме того прелестная гримаска и платок a la creole. Ты прекрасно знаешь, что по сути я никогда не забываю посещеньиц этого квадратика. Ты пре­красно знаешь тот маленький черный лесок, я тысячу раз целую его и с нетерпением жду того мгновения, когда вновь там окажусь. Прощай, моя маленькая возлюбленная, несравненная женщина. Все в тебе. Жизнь, счастье, удовольствия хороши лишь тогда, когда они связаны с тобой. Жить моей Жозефиной значить жить в Элизии. Целую тебя в ротик, в глаза, в плечо, в грудь, в маленький черный ле­сок, повсюду, повсюду. Бп


Гражданке Бонапарт Милан».


На другой день из Милана прибывает генеральский курьер, в обязан­ность которого вменялось принимать от генеральши весточку для коман­дующего. Мы знаем, что ленивая Жозефина писем писать не любила, да и в голове у нее, в ее чувствах был образ молодого кудрявого наглеца Шарля Ипполита, который так умел ее смешить и вполне удовлетворял физиологические потребности. Времени для развлечений не хватало и не резон было тратить его на писания нелюбимому мужчине, в силу об­стоятельств ставшего ее мужем. Да еще требующего своей доли женского внимания. И курьер из Милана отбыл без письма жены к мужу…

Наполеон взрывается и пишет «грозное»» послание.


«Что же вы делаете весь день, Мадам? Какие дела так важны для вас, что отнимают время, чтобы написать письмо вашему очень доброму любовнику? Какие привязанности подавляют и отгоняют нежную и постоянную любовь, которую вы ему обещали? Каким может быть этот новый, великолепный любовник, который поглощает все ваши мгновения, тиранизирует ваши дни и мешает вам заниматься вашим мужем? Жозефина, берегитесь, одной прекрасной ночью двери будут взломаны и я предстану.


Наполеон Бонапарт своей супруге Жозефине, 23 ноября 1796».


Альвинци был отброшен в Тирольские Альпы, возникла есте­ственная передышка в военных действиях, поэтому Бонапарт прим­чался в Милан. Но во дворце Сербеллони, где остановился главноко­мандующий с супругой, Жозефины не оказалось: она уехала (конечно, с Шарлем) в Геную, где по случаю визита жены главнокомандующего генуэзцы устроили празднества. Писем этого периода у меня нет, но нам известно, что из эпистолярного наследия (писем Бонапарта к Жозефине) исчез образ божественной женщины-жены. Теперь у Наполеона осталась к жене сексуальная привязанность, которая по­степенно, естественным образом сходила на нет. И конечно, имело значение соблюдение приличий, что было для честолюбивых устрем­лений нашего героя важным атрибутом.


Второе наступление Альвинци кончилось его поражением у Ри-воли 14 января 1797 г. Мантуя капитулировала 2 февраля. Бонапарт начал продумывать план движения на Вену (и заключения мира). Еще он с удовольствием занимался организацией новых республик: Лигурийской (Генуэзской), Циспаданской (в древности река По на­зывалась Падус), т.е. республикой за рекой По (состоящей из четы-рехх папских областей), Ломбардской. Последнему обстоятельству противилась Директория, поэтому, как только сложились благопри­ятные условия (под предлогом восстания в Вероне 2 мая Бонапарт объявляет войну Венеции, 15 мая без боя входит в город и расчленяет республику), 29 июня Ломбардию он превращает в Цизальпинскую республику, государственное устройство которой копировало фран­цузское. Выход к морю был получен ультиматумом Генуе, которым подчинил порт Франции, и т.д.


17 октября с Австрией был заключен мир в Кампо-Формио, а Раш-таттский конгресс 28 ноября доработал его статьи.

ПРИМЕЧАНИЯ


1        КастелоА. Жозефина. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 172.


2        ТюларЖ. Наполеон, или миф о «спасителе». М., 1996. С. 368.

3        Кирхейзен Г. Наполеон Первый: Женщины вокруг Наполеона. М.: Терра —Terra, 1997.


4        Там же. С. 161.


5        Там же. С. 49.


6        См.: Важнер Ф. Госпожа Рекамье. М., 2004.


7        Тюлар Ж. Указ. соч. С. 67.


8        Там же. С. 67.


9        Там же. С. 68.


10       Кирхейзен Г. Указ. соч. С. 77.


11       Там же. С. 53.


12       Дельбрюк Г. История военного искусства. М.: Госвоениздат, 1938. Т. 4.
С. 375.


13       Кирхейзен Г. Указ. соч. С. 53.


14       Кастело А. Указ. соч. С. 134.


15       Подробнее о Евгении Викторовиче Тарле читайте в кн.: Сироткин В.Г.
Наполеон в России. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 311.


16       Жомини А. Краткое начертание военного искусства… СПб.: Типогр. пу-
тей сообщения и публ. зданий, 1840. С. 26, 52, 82-83, 87, 120, 200; Карты на
с. 232-233, 276, 308-309, 356.


17       Он же. Дополнение к Аналитическому Обзору Главных Соображений Воен-
ного Искусства. СПб.: Типогр. Департамента Воен. Поселений, 1836. С. 3, 8, 30.


18       Клаузевиц К. Итальянский поход Наполеона 1706 года. М.: Госвоениз-
дат, 1939.


19       Дельбрюк Г. Указ. соч. С. 376.


20       Там же. С. 65.


21       Анненков П.В. Гоголь в Риме: Лит. воспоминания // Вересаев В.В. Гоголь
в жизни. М.; Л.:
Academia, 1933. С. 257.


22       Клаузевиц К. Указ соч. С. 51-52.


23       Жомини А. Краткое начертание военного искусства… С. 125.


24       Волынский А.Л. О науке и искусстве. СПб.: Амфора, 2006. С. 409-110.


25       Там же. С. 411-413.


26       Волынский А.Л. Леонардо да Винчи: Код судьбы. СПб.: Амфора, 2005.
С. 409.


27       Клаузевиц К. Указ. соч. С. 51-52.


28       Там же. С. 27.


29Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на французскую революцию и импе­рию: В 2 т. М.; Л.: Воен.-мор. изд-во НКВМФ СССР, 1940. Т. I. С. 158.


30       Кастело А. Указ. соч. С. 162.


31       Там же. С. 154.


32       Там же. С. 80-100.


33       Клаузевиц К. Указ. соч. С. 145-154.


34       Там же.


35       Там же. С. 141.


36       Кастело А. Указ. соч. С. 171.


37       Наполеон. Воспоминания и воен.-исторические произведения. СПб.,
1994. С. 122.


38       Клаузевиц К. Указ. соч. С. 128-144.


39       Там же. С. 139.


40       Тарле Е. Наполеон. М., 1941. С. 36.


41       Клаузевиц К. Указ. соч. С. 133-134.

42МольткеК.-Б. Военные поучения. СПб.: Изд-во Гл. штаба, 1913 ; Шлиф-фен А. фон. Канны. М.: Госвоениздат, 1938. С. 41, 207, 377, 381; Дельбрюк Г. Указ. соч. С. 375, 381, 400-401.