Л.Л. Ивченко

Историография бородинского сражения: особенности русской версии

Историография Бородинской битвы — это отнюдь не история эволю­ции мифа, как бы легендарны ни оказывались те или иные созданные историками элементы «модели» этого события. Историография Боро­динской битвы в ее начальных истоках — не столь уж редкий пример того, как представление современников (исторический источник) «пе­ретекает» в историческое, историко-научное представление, десятиле­тиями и столетиями воздействуя на проблематику, структуру, методы, лексику, суждения и выводы последующего познания. Потому исто­риография Бородинской битвы — это, в значительной мере, проблема соотношения исторического источника и исторического познания.

Письменные источники, связанные с Бородинской битвой, можно, в частности, представить в виде двух больших комплексов. Первый со­ставляют источники синхронные (наиболее значимое место среди них занимают документы военно-оперативного делопроизводства). Источ­ники этого комплекса в большей мере предрасполагают исследователя к индуктивному построению, к взаимной проверке показаний, к крити­ке историографических версий. Источники диахронные, созданные по прошествии того или иного, порой довольно значительного времени -воспоминания, записки, поздние письма, обозрения, замечания, соз­данные участниками битвы, или даже «имитации» официальных доку­ментов — вот главное содержание второго. Именно в центре последнего комплекса, в сочинениях высших военачальников русской армии роди­лась основа последующей историографической традиции.

Так сложилось, что из штаба Кутузова исходили наиболее зна­чимые источники, но источники синхронные: «Диспозиция для 1-й и 2-й Западных армий при селе Бородине расположенных 24 августа 1812 г.», приказы, рапорты, «Официальные известия из армии от 27 августа» 1. Сколько-нибудь широких концептуальных версий здесь не создавалось. Первая концепция Бородинской битвы оказалась пред­ставленной в другом комплексе — в «Замечаниях на «Официальные известия из армии от 27 августа»»2 и, в особенности, в «Изображении военных действий 1-й армии в 1812 году»3 М.Б. Барклая де Толли. «Оправдательные» письма Барклая — документы «личной и небеспри­страстной защиты» (А.Г. Тартаковский) — впервые излагали единую, стройную, концептуальную версию событий Отечественной войны, в том числе и Бородинского сражения, версию, существенно отлич­ную от донесений М.И. Кутузова. Официальная и личная переписка Кутузова — синхронные источники неконцептуального характера, в то время как письма Барклая создавались «задним числом» с определен­ной целью, и в них все точки над «i» уже расставлены.

Возникшая первой, «антикутузовская» версия Барклая проникла в историографию еще до публикации его писем. Уже в 1810-е годы на­блюдалась скрытая полемика с известным каждому, но не называемым по имени автором. «Презревшие печать» письма Барклая, а затем и пись­ма Беннигсена широко распространились в обществе еще до «прокуту-зовских» сочинений К.Ф.Толя4, Д.П. Бутурлина5, А.И. Михайловского-Данилевского6. Составленные в резкой и вызывающей манере сочине­ния Барклая не могли не спровоцировать ответную реакцию. Главным его оппонентом (как и Л.Л. Беннигсена7) выступил К.Ф. Толь.

К.Ф. Толь предложил две версии сражения; в обеих полностью оправдывались все распоряжения и действия русского командования в лице Кутузова. Первый вариант, изложенный в так называемом «Ра­порте Кутузова» (не ранее 1813 г.)8, уже обладал концептуальными чертами и представлял апологию Кутузова. Прочная репутация Ку­тузова, от лица которого выступил Толь, поддерживала авторитет и самого сочинителя, сыгравшего немалую роль при Бородине. Вторую версию Толя, созданную, очевидно, в 1816 г. (опубликована в № 22 «Отечественных записок» за 1822 г.), в которой была усилена «проку-тузовская» направленность, отличала от первой иная интерпретация планов русского командования, соотношения событий и их хрономе­трии; при этом Толь сознательно продлил бой за флеши и поменял местами первую атаку на батарею Раевского и ранение П.И. Багратио­на. Некоторое время обе версии Толя существовали параллельно, но к концу XIX в. прочно переплелись между собой. Именно К.Ф. Толь установил смысловую значимость ранения Багратиона как факта, по­влекшего отступление левого крыла, в силу чего все остальные собы­тия также сместились во времени. Последствием этого явилась утрата логической связи событий между собой.

При всей остроте противостояния нельзя не отметить, во-первых, что К.Ф. Толь взял «каркас», выстроенный М.Б. Барклаем де Толли, но наполнил его иным, противоположным содержанием. Во-вторых, -и в этом одно из наиболее существенных отличий исторического ис­точника, чем были сочинения Барклая, Беннигсена, Толя и других, от исторического исследования, — ни один из них не испытывал нужды в изучении битвы по документам. Военачальники целиком полагались на свои представления, а документы или фрагменты документов были необходимы им лишь для подтверждения собственной правоты (хотя они и называли свои сочинения составленными «на основании рапор­тов… и официальных документов», как Толь, и, более того, собирали документы, относящиеся к битве). Ситуация, сведенная к поединку мнений, привела к тому, что обе стороны в равной мере дорожили эти­ми мнениями и пренебрегали источниками, сколько-нибудь не совпа­дающими с этими мнениями.

В поединке мнений между экс-главнокомандующими Беннигсе-ном и Барклаем де Толли и их бывшим подчиненным победу одержал их младший сослуживец, проявивший недюжинную силу характера и изобретательность в распространении своих знаний. Но нет осно­ваний считать версию Толя официальной — его жесткий, «канониче­ский» каркас описания битвы был сформирован не в русле официаль­ных правительственных указаний, а, напротив, вопреки им; идеоло­гический фактор явно уступал личному.

Версия К.Ф. Толя была поддержана военными историками 20-40-х годов — участниками Отечественной войны 1812 года. Но это была уже не мемуаристика, а историография.

Однако эта историография обладала существенными чертами, определившими не только ее собственное состояние, но и повлияв­шими на последующее за нею историописание битвы. Сменились целевые установки. Если Барклай и Беннигсен — в силу напряженно­сти отношений с Кутузовым и его окружением — все-таки предлагали иное, альтернативное видение битвы и ее частных аспектов, то поко­ление «историков-адъютантов» — Д.П. Бутурлин, А.И. Михайловский-Данилевский и другие, ориентируясь на победоносный исход войны и кампаний 1813-1814 гг. и имея в основе «каркас» Толя и «моно­полию на Кутузова», видело свое предназначение в доказательстве единственной возможности и закономерности событий. Суть скрытой полемики состояла в игнорировании мнений оппонентов. Но эта доро­га неизбежно вела к упрощениям в их трудах решений, событий и си­туаций, к якобы заданной Кутузовым предопределенности хода войны, к «спрямлению» как логики явлений, так и межличностных отношений в среде высшего командования русской армии. Планы, решения и по­ступки главнокомандующего истолковывались в русле этой установки. Эти историки, с одной стороны, обогатили картину битвы за счет ис­пользования новых источников, в том числе иностранных, с другой -подчиняли толкование источников уже сложившейся версии. В резуль­тате с трудом добываемые и собираемые источники так или иначе отхо­дили на второе место. Созданная Толем хронометрическая версия бит­вы не претерпела изменений. Возникала каноническая концепция, все более расходившаяся с источниковой базой и склонявшаяся к мифу.

Другим серьезным последствием такого подхода стал парадокс -«вытеснение Кутузова». Взяв на себя миссию защиты полководца от оппонентов, эти историки поняли ее как роль толкователей его наме­рений и решений. Они продолжили традицию Толя «говорить от име­ни Кутузова». Это, в свою очередь, вело к игнорированию противо­речивых источников, апологетическому отношению к версии Толя. Сама же приверженность одной лишь «прокутузовской» версии не снимала сложившегося в 1813-1814 гг. противостояния. Возникал другой парадокс — подобная защита Кутузова вела к противополож­ному результату. Замалчивание уже высказанных альтернативных версий, отсутствие их критики и критики источников лишь ослабляло «прокутузовскую» версию. Ей остро недоставало аргументов, под­крепленных ссылками на источники. Старательно избегая полемики (Михайловский-Данилевский: «…голос страстей не может быть допу­щен в историю»9), «историки-адъютанты» не использовали свой шанс развить убедительную научную — на уровне своего времени — версию событий, связанных с Бородинским сражением.

На следующем этапе этим шансом попытались воспользовать­ся историки критического направления в лице М.И. Богдановича, И.П. Липранди, А.П. Витмера и др. Замалчивание предшествующим поколением «антикутузовских» версий не отменяло их (версий) су­ществования, а отсутствие критики источников порождало новые во­просы и соблазн обратиться к неканоническим версиям и не исполь­зованным прежде сведениям. Историки критического направления, во-первых, дали своему читателю знать, что существует не одна лишь версия Толя, развитая военными историками 30-40-х годов XIX в., что рядом с ней существуют иные взгляды на подготовку, ход и результаты сражения. Во-вторых, они стали активней использовать иностранные источники и военно-оперативную документацию, не полагаясь на одни лишь мнения полководцев; обнаружили сведения, не согласующиеся с «каркасом» Толя. Однако одно лишь расширение источниковой базы не решало проблемы. Конечно, историки критического направления поколебали веру в непогрешимость версии Толя. Но недостаток ис­следовательского опыта (его в это время лишь начала приобретать «гражданская» позитивистская историография) привел к тому, что в их трудах оказались совмещенными и переплетенными различные концепции. В свою очередь, это еще более усиливало «неточность и перепутанность моментов» (И.П. Липранди).

Историография начала XX в. отмечена прежде всего тем, что в связи со 100-летним юбилеем Бородинской битвы ученые и писате­ли получили необычайно широкий доступ к документам (по сути дела, именно в это время была создана публикаторская основа темы, лишь пополнявшаяся в последующие годы). Но у этого явления была и обо­ротная сторона. Письменных источников появилось столь много, что это не могло не сказаться на качестве их научной обработки и осмыс­ления. Было нужна путеводная нить; но таких нитей оказывалось по-прежнему две — версия Толя и версия Барклая. Поскольку обе версии уже были хорошо известны, специалисты, в отличие от предшеству­ющего периода, разделились на «лагери» в соответствии с привержен­ностью к той или иной (Б.М. Колюбакин, Н.М. Михневич, А.В. Геруа и другие versus А.Н. Витмер, Н.П. Поликарпов и другие; при всем этом не исключалось их переплетение в тех или иных частных оцен­ках) точки зрения. Версия Толя была уже открыто поставлена под со­мнение, а сам генерал-квартирмейстер был заподозрен в намеренном создании путаницы в отношении хронометрии сражения. С другой стороны, Толь по-прежнему отождествлялся с Кутузовым; лишь один А.В. Геруа был склонен отделять одного от другого. Противоречия в описании Бородинской битвы были замечены, но попытки исправить их вели лишь к усугублению «перепутанности моментов». Под сомне­ние был поставлен даже самый итог битвы (Н.П. Поликарпов).

Классово чуждая, дворянско-крепостническая война 1812 года мало привлекала советскую историографию 20-30-х годов; лишь в военных академиях ее вспоминали в курсах истории военного искус­ства. Ситуация переменилась кардинальным образом после выхода По­становления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподава­нии гражданской истории в школах СССР» и последующих событий (деятельность комиссии А.А. Жданова, написание учебников истории для средней и высшей школы, создание исторических факультетов и научно-исследовательских структур историков в составе АН СССР и др.). Но теперь в основу взглядов на войну 1812 года и Бородин­ское сражение были положены идеологические нужды партийно-государственного руководства СССР; проблема приобретала все большее государственно-патриотическое и воспитательное значение по мере приближения ко второй мировой войне.

Несомненной заслугой историков конца 30-40-х годов (Е.В. Тарле и др.) стало возвращение войны 1812 года, Бородинского сражения и Кутузова в историческое сознание современников. Но возвращение это оказалось весьма сложным, «слоеным» явлением. Интересы идео­логии, интересы партийно-государственного руководства, с одной стороны, и интересы национального самосознания и собственно исто­рической науки — с другой, совпали в необходимости возвращения объекта, но не в понимании смысла его возвращения.

Интересы национального самосознания и исторической науки были несколько шире (отсюда жесточайшая критика и даже травля в 40-50-е годы за малейшую попытку отойти от культивируемой в официоз­ной исторической литературе концепции; в частности, это произошло и с Е.В. Тарле). Удобство для «управляемой» истории предоставляла вер­сия Толя, даже со всеми ее передержками; она и легла в основу «совет­ской концепции»; однако с ней произошла любопытная трансформация. Если на недосягаемую высоту был поднят авторитет Кутузова, Толь, напротив, как автор хронометрической версии был почти совершенно забыт, рядом с Кутузовым ему не оставалось места. Даже упоминавше­еся выше «Описание.» Толя (его первая версия) было поспешно пере­атрибутировано в черновик рапорта Кутузова. Естественно, в подобном подходе к истории Бородинского сражения было не до источников и не до содержащихся в них и в историографических версиях противоречий. Существенное воздействие на историографию Отечественной войны 1812 года и Бородинского сражения оказали аналогии с событиями Ве­ликой Отечественной войны и, в особенности, лета-осени 1941 г.

«Оттепель» второй половины 50-х — начала 60-х годов дала некото­рый простор и интересам национального самосознания, и науки (не­даром празднование годовщин Бородинского сражения на самом Боро­динском поле в советское время восходит именно к 1962 г.). В работах Л.Г. Бескровного, П.А. Жилина, Л.П. Богданова, А.Г. Тартаковского,

Б.С. Абалихина, В.А. Дунаевского и других возвращалась дореволю­ционная историография проблемы, стали вновь широко привлекать­ся изданные до революции источники. Были сделаны первые шаги в сторону от безудержной сталинской идеализации Кутузова (А.Н. Кочетков и др.). На основе источников прояснялись отдельные эпизо­ды и аспекты Бородинской битвы. Одним из последствий сталинско­го высказывания о Кутузове и Барклае стало повышенное внимание к личности последнего. Обращаясь к деятельности Барклая, историки предпочитали не привлекать внимания к антикутузовской направлен­ности его «Оправдательных писем» и не пересматривать концепцию и хронометрию Бородинского сражения (Барклай как источник будто «исчезал» после Царева Займища). В основе концепции Бородинского сражения, как и прежде, оставалась версия Толя.

На рубеже советской и новой российской историографии особня­ком стоит труд Н.А. Троицкого «1812. Великий год России» (1988). Ценность его состоит прежде всего в том, что автор подверг острой критике ряд догматических концептуальных положений советской историографии об Отечественной войне 1812 года, в том числе касаю­щихся битвы при Бородине. Этот труд означал новый шаг в сторону возрождения прогрессивной традиции взвешенного и объективного отношения к исследовательской проблеме (И.А. Шеин10). При этом интересно и то, что в описании Бородинского сражения Н.А. Троиц­кий по-прежнему придерживался хронометрии К.Ф. Толя, в оценках же ему несравненно ближе был Барклай.

Ослабление воздействия идеологической составляющей и в бук­вальном смысле слова прорыв в изучении действий неприятельских войск в Бородинском сражении (а отсюда и представление о сражении как процессе действия двух сторон) — два наиболее заметных фактора в современной российской историографии Бородина. Разумеется, сами по себе эти факторы не могут привести к формированию сбалансирован­ной научной концепции; но их следствием стал, так или иначе, перенос внимания историков к исследованию происхождения исторических ис­точников, их показаний и соотношения этих показаний между собой.

К сожалению, круг проблем в изучении историографии Бородин­ского сражения не исчерпывается вышесказанным. Главная из этих проблем, на наш взгляд, — наличие теоретико-методологической нео­пределенности в изучении событий Отечественной войны 1812 года, в том числе и «битвы гигантов». Публикация значительного числа иностранных источников и трудов исследователей без научных ком­ментариев привели к тому, что на события 200-летней давности многие в нашей стране, включая историков, стали взирать глазами ветеранов Великой армии. Многие российские источники рассматриваются в каче­стве «официоза», созданного в жестких рамках идеологии, забывая о том, что со стороны наших противников идеологическая составляющая была не менее жесткой: «идеология, идея присутствует в исторической памя­ти всегда. Наиболее показателен здесь XIX век — эпоха национальных историописаний, целенаправленного конструирования исторических нарративов национально-государственного уровня»11. Думается, что британский историк Д. Ливен абсолютно прав, называя в числе главных недостатков российской историографии «сосредоточенность взгляда на военных операциях», восприятие военных событий 1812 года отдельно от дипломатических, нежелание вписать нашу, «отечественную» войну в контекст западных событий, определенная «зацикленность» на русско-французском военном противостоянии12. Действительно, без учета этих важных обстоятельств невозможно определить ни планы сторон в Боро­динском сражении, ни объективно оценить его исход.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Бородино: Документы, письма, воспоминания. М., 1962; Бородино: До­кументальная хроника. М., 2004.

2 Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях совре­менников. Вильно, 1903. Вып. 2. С. 218-220.

3 Барклай де Толли М.Б. Изображение военных действий 1-й Западной ар­мии в 1812 году // Труды ИРВИО. СПб., 1912; Он же. Изображение военных действий 1812 года. СПб., 1912.

4 Толь К.Ф. Описание сражения при селе Бородине…. // Бородино: Доку­менты, письма… С. 134-138; Он же. «Описание сражения при селе Бороди­не…» СПб., 1839 ; Тартаковский А.Г. Труд К.Ф. Толя об Отечественной войне 1812 года (опыт реконструкции) // Ист. зап. М., 1970. Т. 85. С. 368-429.

5 Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году: В 2 ч. СПб., 1823-1824.

6 Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны 1812 года: В 4 ч. СПб., 1840.

7 Беннигсен Л.Л. Записки графа Беннигсена о кампании 1812 года // Рус. старина. 1909. Кн. 4-12.

8 Бородино: Документы, письма.   С. 134-141.

9 РГВИА. Ф. ВУА. Д. 3465. Ч. IV. Л. 380.

10       Шеин И.А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2002.

11      Румянцева М.Ф. Историческая память и музейная экспозиция в ситуации
постмодерна // XVIII век в истории России / Тр. ГИМ. М., 2005. Вып. 148. С. 6-7.

12      Ливен Д. Россия и разгром Наполеона // Эпоха 1812 года: Исследования.
Источники. Историография: VI Сб. материалов: К 200-летию Отечеств. войны
1812 года / Тр. ГИМ. М., 2007. С. 305-337