Недавно мне удалось взять очень личное интервью у Федора Михайловича Достоевского. Эксклюзив. Нет, я не пользовался услугами экстрасенсов и сам тоже дух великого писателя не тревожил. Нет, не грибы. Нет, не пил и не курил ничего. Нет, не из психушки. Нет, не шутка. Помогли новые технологии. Нет, это машина времени. Вы лучше читайте, потом всё расскажу. У Вас тоже получится.

Федор Михайлович, здравствуйте! Я разговор предлагаю построить вокруг сопоставления двух Россий: той, которую знаете Вы, и которую знаю я. Вы не так давно вернулись в Россию после того, как несколько лет прожили за границей. Вернувшись, на что Вы обратили внимание прежде всего?

Ф.М.: Меня вдруг осенила мысль, что у нас в России, в классах интеллигентных, даже совсем и не может быть нелгущего человека. Это именно потому, что у нас могут лгать даже совершенно честные люди. Я убежден, что в других нациях, в огромном большинстве, лгут только одни негодяи; лгут из практической выгоды, то есть прямо с преступными целями. Ну а у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями. У нас, в огромном большинстве, лгут из гостеприимства. Хочется произвесть эстетическое впечатление в слушателе, доставить удовольствие, ну и лгут, даже, так сказать, жертвуя собою слушателю.

 

Уже почти четверть века Россия существует в своем нынешнем виде, и если в 90-е годы многие неудержимо рвались на Запад, то теперь среди моих знакомых сверстников всё больше людей, которые никуда уезжать насовсем не собираются и хотят остаться в России. К тому же сейчас становится действительно модной гражданская активность. Это и волонтерство, и правозащита, и различные экологические движения, другие социальные активности. Почему так происходит, на Ваш взгляд?

Ф.М.: Есть некоторый повод предположить, что в молодежи нашей начинается некоторое движение, совершенно обратное прежнему. Что же, этого, может быть, и должно было ожидать. В самом деле: чьи они дети? Они именно дети тех «либеральных» отцов, которые, в начале возрождения России, в нынешнее царствование, как бы отторгнулись всей массой от общего дела, вообразив, что в том-то и прогресс и либерализм.

А между тем – так как всё это отчасти прошедшее, – много ли было тогда воистину либералов, много ли было действительно страдающих, чистых и искренних людей, таких, как, например, недавний еще тогда покойник Белинский? Напротив, в большинстве это всё-таки была лишь грубая масса мелких безбожников и крупных бесстыдников, в сущности тех же хапуг и «мелких тиранов», но фанфаронов либерализма, в котором они ухитрились разглядеть лишь право на бесчестье. И чего тогда не говорилось и не утверждалось, какие нередко мерзости выставлялись за честь и доблесть. В сущности, это была грубая улица, и честная идея попала на улицу. Люди не узнавали друг друга, и либералы не узнавали своих же либералов. И сколько было потом грустных недоумений, тяжелых разочарований! Бесстыднейшие ретрограды вылетали иногда вдруг вперед, как прогрессисты и руководители, и имели успех. Что же могли видеть многие тогдашние дети в своих отцах, какие воспоминания могли сохраниться в них от их детства и отрочества? Цинизм, глумление, безжалостные посягновения на первые нежные святые верования детей; затем нередко открытый разврат отцов и матерей, с уверением и научением, что так и следует, что это-то и истинные «трезвые» отношения. Прибавьте множество расстроившихся состояний, а вследствие того нетерпеливое недовольство, громкие слова, прикрывающие лишь эгоистическую, мелкую злобу за материальные неудачи, – о, юноши могли это наконец разобрать и осмыслить! А так как юность чиста, светла и великодушна, то, конечно, могло случиться, что иные из юношей не захотели пойти за такими отцами и отвергли их «трезвые» наставления. Таким образом, подобное «либеральное» воспитание и могло произвести совсем обратные следствия, по крайней мере в некоторых примерах. Вот эти-то, может быть, юноши и подростки и ищут теперь новых путей и прямо начинают с отпора тому ненавистному им циклу идей, который встретили они в детстве, в своих жалких родных гнездах.

Сегодня у нас вошли в моду идеи защиты окружающей среды, защиты животных. Гринпис недавно против нефтяной платформы в арктических водах протестовал очень агрессивно. Как Вы относитесь к подобным инициативам?

Ф.М.: Почтенное Общество покровительства животным состоит из людей, могущих иметь влияние. Ну что, если б оно захотело поспособствовать хоть немного уменьшению в народе пьянства и отравления целого поколения вином! Ведь иссякает народная сила, глохнет источник будущих богатств, беднеет ум и развитие, – и что вынесут в уме и сердце своем современные дети народа, взросшие в скверне отцов своих? Загорелось село и в селе церковь, вышел целовальник и крикнул народу, что если бросят отстаивать церковь, а отстоят кабак, то выкатит народу бочку. Церковь сгорела, а кабак отстояли. Примеры эти еще пока ничтожные, ввиду неисчисленных будущих ужасов. Почтенное Общество, если б захотело хоть немного поспособствовать устранению первоначальных причин, тем самым наверно облегчило бы себе и свою прекрасную пропаганду. А то как заставить сострадать, когда вещи сложились именно как бы с целью искоренить в человеке всякую человечность? Да и одно ли вино свирепствует и развращает народ в наше удивительное время? Носится как бы какой-то дурман повсеместно, какой-то зуд разврата. «Нет, в наше время не до пропаганды покровительства животным: это барская затея», – вот эту самую фразу я слышал, но глубоко ее отвергаю. Не будучи сам членом Общества, я готов, однако, служить ему, и, кажется, уже служу. Не знаю, выразил ли я хоть сколько-нибудь ясно желание мое о том «равновесии действий Общества с временными случайностями», о которых написал выше; но, понимая человеческую и очеловечивающую цель Общества, всё же ему глубоко предан. А хотел я лишь только высказать мысль, что желалось бы действовать не всё с конца, а хоть отчасти бы и с начала.

У нас сейчас много развелось разнообразных сект и секточек околохристианского и совсем нехристианского толка, даже кришнаитский центр есть… Украину так вообще регулярно посещают протестантские проповедники…

Ф.М.: Кстати уж об этих сектах. Говорят, в эту минуту у нас в Петербурге лорд Редсток, тот самый, который еще три года назад проповедовал у нас всю зиму и тоже создал тогда нечто вроде новой секты. Мне случилось его тогда слышать в одной «зале», на проповеди, и, помню, я не нашел в нем ничего особенного: он говорил ни особенно умно, ни особенно скучно. А между тем он делает чудеса над сердцами людей; к нему льнут; многие поражены: ищут бедных, чтоб поскорей облагодетельствовать их, и почти хотят раздать свое имение. Впрочем, это может быть только у нас в России; за границей же он кажется не так заметен. Все эти проповедники-сектанты всегда уничтожают, если б даже и не хотели того, данный церковью образ веры и дают свой собственный. Настоящий успех лорда Редстока зиждется единственно лишь на «обособлении нашем», на оторванности нашей от почвы. Собственно про учение лорда трудно рассказать, в чем оно состоит. Он англичанин, но, говорят, не принадлежит и к англиканской церкви и порвал с нею, а проповедует что-то свое собственное. Это так легко в Англии: там и в Америке сект, может быть, еще больше, чем у нас в нашем «черном народе». Секты скакунов, трясучек, конвульсьонеров, квакеров, ожидающих миллениума и, наконец, хлыстовщина (всемирная и древнейшая секта) – всего этого не перечтешь. Я, конечно, не в насмешку говорю об этих сектах, сопоставляя их рядом с лордом Редстоком, но кто отстал от истинной церкви и замыслил свою, хотя бы самую благолепную на вид, непременно кончит тем же, чем эти секты. И пусть не морщатся почитатели лорда: в философской основе этих самых сект, этих трясучек и хлыстовщины, лежат иногда чрезвычайно глубокие и сильные мысли. Я не слыхал из рассказов о лорде Редстоке, чтоб у него вертелись и пророчествовали. Я слышал только, что лорд Редсток как-то особенно учит о «схождении благодати» и что будто бы, по выражению одного передававшего о нем, у лорда «Христос в кармане», – то есть чрезвычайно легкое обращение с Христом и благодатью. О том же, что бросаются в подушки и ждут какого-то вдохновения свыше, я, признаюсь, не понял, что передавали. Он производит чрезвычайные обращения и возбуждает в сердцах последователей великодушные чувства. Впрочем, так и должно быть: если он в самом деле искренен и проповедует новую веру, то, конечно, и одержим всем духом и жаром основателя секты. Повторяю, тут плачевное наше обособление, наше неведение, наш разрыв с национальностью, а во главе всего – слабое, ничтожное понятие о православии.

В журнале мы много материалов посвящаем нашим традициям, истории. При этом название «Наследник» нас обязывает писать и о будущем. Каким Вы видите будущее России?

Вообще у нас будущее «темна вода во облацех», но тут, мне кажется, еще яснее, чем где-либо. Во всяком случае, дай Бог развиваться всему, что только может развиться, конечно из хорошего, и это первое, а второе и главное: дай Бог ни за что не терять единства, ни за какие даже блага, посулы и сокровища – лучше вместе, чем врознь. Сказано новое слово будет, это несомненно, но всё же я не думаю, чтобы сказано было что-нибудь слишком уж новое и особенно нашими областями и окраинами, по крайней мере теперь, сейчас, слишком уж что-нибудь неслыханное и трудно выносимое. Великорус теперь только что начинает жить, только что подымается, чтобы сказать свое слово, и, может быть, уже всему миру; а потому и Москве, этому центру великоруса, – еще долго, по-моему, жить, да и дай бы Бог. Москва еще третьим Римом не была, а между тем должно же исполниться пророчество, потому что «четвертого Рима не будет», а без Рима мир не обойдется. А Петербург теперь больше чем когда-нибудь вместе с Москвой заодно. Да, признаюсь, я и под Москвой-то подразумеваю, говоря теперь, не столько город, сколько некую аллегорию, так что никакой Казани и Астрахани обижаться почти совсем не за что.
 

Недавно в Москве прошел Московский урбанистический форум, главной темой там стали городские периферии, где у нас живет подавляющее большинство населения. Уже давно все понимают, что такие районы, где живет большинство наших граждан, для полноценной жизни непригодны, а у нас еще и новые строят! В то же время среди молодых и не только людей появляются энтузиасты, хотящие и даже пытающиеся устроить свою жизнь на земле. Что Вы думаете об этом?

Ф.М.: «В Саду обновится и Садом выправится». Итак, замки, города и Сад. Если хотите всю мою мысль, то, по-моему, дети должны родиться на земле, а не на мостовой. Можно жить потом на мостовой, но родиться и всходить нация, в огромном большинстве своем, должна на земле, на почве, на которой хлеб и деревья растут. В Саду же детки будут выскакивать прямо из земли, как Адамы, а не ломая спину и тупя ум перед подлой машиной, утомляя и губя воображение и нравственность. И это мальчики и девочки у нас в России, где так много земли, а городишки стоят каждый для трех подьячих.

Федор Михайлович, компьютеры и интернет при правильном употреблении могут быть и очень полезны, если это не становится зависимостью. Сколько людей сейчас благодаря интернету получают помощь на лечение! Но было бы здорово реальность виртуальную уравновешивать реальным опытом жизни на земле, который действительно сейчас у большинства начисто отсутствует. Австрийский крестьянин и практик пермакультуры, революционного способа земледелия, дающего большие урожаи без удобрений и химии и при сравнительно меньших трудозатратах, Зепп Хольцер вообще говорит, что Россия – самая богатая страна в мире, потому что настоящее богатство – это земля, которая дает нам пищу. Как думаете, сможем мы этим потенциалом воспользоваться?
 

Ф.М.: Если я вижу где зерно или идею будущего – так это у нас, в России. Почему так? А потому, что у нас есть и по сих пор уцелел в народе один принцип, что земля для него всё, и что он всё выводит из земли и от земли, и это даже в огромном еще большинстве. Но главное в том, что это-то и есть нормальный закон человеческий. В земле, в почве есть нечто сакраментальное. Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей поделать людей, то наделите их землею – и достигнете цели.

У нас по-прежнему масса проблем, и вопрос с землей действительно оказался вековым, как говорили в Ваше время. До сих пор мы его не решили, как следует. И кроме этого проблем очень много. Но вот недавно впервые за долгое время голос России громко прозвучал на международной арене. Удалось отсрочить, а может и вообще отменить натовское нападение на Сирию. При этом на Западе всё это вызвало лишь настороженность и какое-то недоумение.

Ф.М.: Для Европы Россия – недоумение, и всякое действие ее – недоумение, и так будет до самого конца. Да, давно уже не заявляла себя так земля русская, так сознательно и согласно.

Неужели мы так и обречены на это постоянное непонимание и недоумение? Советский Союз мы разделили, «империи зла» нет уже больше 20-ти лет…

Ф.М.: И чего же достигли? Результатов странных: главное, все на нас в Европе смотрят с насмешкой, а на лучших и бесспорно умных русских в Европе смотрят с высокомерным снисхождением. Не спасала их от этого высокомерного снисхождения даже и самая эмиграция из России, то есть уже политическая эмиграция и полнейшее от России отречение. Не хотят европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в каком случае: grattez, дескать, le russe et vous verrez le tartare.
 

Переведите, пожалуйста, у нас люди больше английским владеют, французским редко…

Ф.М.: Поскребите русского, и вы увидите татарина. Мы у них в пословицу вошли. И чем больше мы им в угоду презирали нашу национальность, тем более они презирали нас самих. Мы виляли пред ними, мы подобострастно исповедовали им наши «европейские» взгляды и убеждения, а они свысока нас не слушали и обыкновенно прибавляли с учтивой усмешкой, как бы желая поскорее отвязаться, что мы это всё у них «не так поняли». Они именно удивлялись тому, как это мы, будучи такими татарами, никак не можем стать русскими; мы же никогда не могли растолковать им, что мы хотим быть не русскими, а общечеловеками. Правда, в последнее время они что-то даже поняли. Они поняли, что мы чего-то хотим, чего-то им страшного и опасного; поняли, что нас много миллионов, что мы знаем и понимаем все европейские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если и узнают, то не поймут; что мы говорим на всех языках, а что они говорят лишь на одних своих, – ну и многое еще они стали смекать и подозревать. Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками!

И что же нам с Европой делать? Ведь из всех планетарных соседей они и по культуре нам ближе, и вера когда-то одна была до раскола на Православие и католичество. Что нам, совсем отказаться от Европы?

Ф.М.: Нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество, – я первый страстно исповедую это и всегда исповедовал. Европа нам почти так же всем дорога, как Россия; в ней всё Афетово племя, а наша идея – объединение всех наций этого племени, и даже дальше, гораздо дальше, до Сима и Хама.

Как же к этому прийти, если усвоение общечеловеческих ценностей нам больше вредит в этом, чем помогает?

Ф.М.: Стать русскими во-первых, и прежде всего. Если общечеловечность есть идея национальная русская, то прежде всего надо каждому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого шагу всё изменится. Стать русским значит перестать презирать народ свой. И как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих уважать. И действительно: чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы европейской душе и, породнившись с нею, стали бы тотчас ей понятнее. Тогда не отвертывались бы от нас высокомерно, а выслушивали бы нас. Мы и на вид тогда станем совсем другие. Став самими собой, мы получим наконец облик человеческий, а не обезьяний. Мы получим вид свободного существа, а не раба, не лакея, не Потугина; нас сочтут тогда за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких европеизма, либерализма и социализма. Мы и говорить будем с ними умнее теперешнего, потому что в народе нашем и в духе его отыщем новые слова, которые уж непременно станут европейцам понятнее. Да и сами мы поймем тогда, что многое из того, что мы презирали в народе нашем, есть не тьма, а именно свет, не глупость, а именно ум, а поняв это, мы непременно произнесем в Европе такое слово, которого там еще не слыхали. Мы убедимся тогда, что настоящее социальное слово несет в себе не кто иной, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их, к сохранению полной свободы людей и с указанием, в чем именно эта свобода и заключается, – единение любви, гарантированное уже делом, живым примером, потребностью на деле истинного братства, а не гильотиной, не миллионами отрубленных голов…

А впрочем, неужели и впрямь я хотел кого убедить. Это была шутка. Но – слаб человек: авось прочтет кто-нибудь из подростков, из юного поколения…

 

Федор Михайлович, неожиданно от Вас такие слова слышать. Вам ведь удалось то, о чем Вы сейчас сказали: сказать самобытно, по-русски, но так, что весь мир эти слова прочитал и услышал. Поэтому, наверное, в наше время Вас многие политически ангажированные люди желали бы видеть в своих рядах. Поэтому одни Вас записывают в яростные почвенники, а другие – в либералы. Вы сами себя куда отнесли бы и как вообще относитесь ко всем этим политическим тусовкам?

Ф.М.: Есть одно, совершенно либеральное в высшем смысле, воззрение, что народ наш даже и не может бытьтеперь компетентен в создании идеала лучшего человека, да и не то что сам компетентен, а и участвовать в этом подвиге даже не в силах, что его нужно самого обучить сперва грамоте, образить его, развить его, настроить школ и прочее и прочее.

Либерализм наш обратился в последнее время повсеместно – или в ремесло, или в дурную привычку. То есть сама по себе это была бы вовсе не дурная привычка, но у нас всё это как-то так устроилось. В обществе нашем мало-помалу совершенно исчезает понимание о том, что либерально, а что вовсе нет, и в этом смысле начинают сильно сбиваться; есть примеры даже чрезвычайных случаев сбивчивости. Короче, либералы наши, вместо того чтоб стать свободнее, связали себя либерализмом как веревками, а потому и я, пользуясь сим любопытным случаем, о подробностях либерализма моего умолчу. Но вообще скажу, что считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокоиваться. Ну вот и довольно об этом. Что же касается до того, какой я человек, то я бы так о себе выразился: “Je suis un homme heureux qui n’a pas l’air content”, то есть по-русски: «Я человек счастливый, но – кое-чем недовольный»…

 

P.S. Все книги сейчас доступны в электронном формате, а комбинация клавиш ctrl+F позволяет находить в электронном тексте нужные слова почти так же быстро, как задать вопрос лично. Почему интервью получилось личным? Потому что «Дневник писателя» тоже есть в электронном виде, а дневник – книга очень личная. Хотите поговорить с Достоевским? Читайте «Дневник писателя»!

Интервью подготовил Филипп Якубчук